КРОВЬ ИДЕАЛА

3. ПОД ОСТЫВАЮЩИМ СОЛНЦЕМ

Первая
Ходила ночь за окнами… Темнила сказки своим спящим подопечным, кому заботливо поправляя одеяло, а кому всматриваясь в глаза до жути.
А Настя не спала вовсе. Она прислушивалась к незвучащим голосам за окном, сама не веря, что с ней сталось. Околдованной в сумраке видела она себя… но словно и извне, а там - рукой дотянешься, и спасешь… да лень рукой дотягиваться.
Мимо летели сны, она слышала. Месяц с небольшим… всего-то только, а как все переменилось в ней… Или вокруг ее? или везде?
Кошачья тишина даже та не усыпляла. Думалось ей только одно слово "убийца", и все тут. Не отвяжешься. Она уж и не помнила, кого так обзывала, когда заметила - шепчет его вслух. Не стало жутко - и оттого, что не стало, стало почти жутко.
Ненасытная ночь насвистывала комарами. Какая неуместная пошлость… а тут вдалеке звякнул колокольчик, колокольному брату спеша рассказать об участи разбитых стаканов. Подперев ладонями лицо, Настя всматривалась в черное невидное окно, за которым копошилась жизнь. Жизнь была скрыта ее - а все одно: утомительная.
"Кажется, я на все это пошла со скуки" - подумала Настенька, - "не может такого со мной быть, и все тут. А со скуки я на все решусь. Но вот - помечтание мое о тайнах раскрыло передо мной свои ворота, да так, что я разом по ту их сторону оказалась. А ворота - опять закрыты мои ворота. Нет мне пути в обычную жизнь, я преступила, когда его слушала - слушала его и не убежала. Я попалась. Я пропала".
- И думала она, что это ветчина, - громко произнесла Настя себе наперекор, от шума слов реальность качнулась и встала опять на положенное место.
…А вот вчера вечером Себастьян рассказал ей про задание номер один. Надо было встретиться с каким-то Громом (предводителем противоположной общности) и передать ему письмо от печальников. Что в том письме - неизвестно, по всему видать значимость какая-нибудь. Настенька почти улыбнулась, выслушав все соображения о предосторожности, которые сообщил ей Памиров. Они напомнили детские игры в индейцев. И еще сумасшедший дом.
- "Противоположная общность"… - с наигранной серьезностью произнесла она, - надо ведь наверное пароль запомнить, одеться еще как-то понеприметнее. Вещицу какую-нибудь тайную прихватить, для точного узнавания. Встреча небось на кладбище в полночь?
Памиров смолчал, что делало честь не то его тупости, не то запредельной иронии. Потом холодно изрек:
- Встреча твоя у детской больницы на Калужской завтра в шесть вечера. И он не враг нам. Слишком мал. В письме совсем другое. Охрану с тобой послать не могу - честное слово дали. Ты мирный парламентер, мимо всех наших разговоров. Пришла - ушла, и ничего не бойся. Он тебя не тронет, не то придется ему себя съесть.
- Такой страшный парнишка?
- Парнишка ходячий пиздец, - мрачно и неподражаемо сказал Себастьян.
- И еще, - добавил он. - Я конечно понимаю, тебе это кажется несерьезной игрой, но хоть на миг прими во внимание, что обо всем происходящем будет думать твой визави. Так вот - он будет серьезен.

Вторая
- И это все?
- Все, - ответил Себастьян, - передашь мне обратно устный ответ. Ну и впечатления свои тоже заодно. С собой возьми пистолет.
- Зачем? - удивилась Настя; после всего произнесенного им это уже звучало как неуверенность.
- Чтоб образ у тебя был завершенный, зачем еще. Печальники все ходят с пистолетами и стреляют, когда им скучно.
И тут на нее повеяло такой унылой серьезностью, что тошно стало. Никому, конечно, не требовалось отправлять питерскую барышню на потайные встречи с вражескими атаманами - сама вызвалась играться в азартную игру, променяв свою скуку на чужой страх. Даже непонятно, чей там именно он был раньше, страх этот. Точно, не ее.

- Але-еша! А кто такой Гром?.. или Гном? - спросила она Заечкина, с немыслимым усилием набрав упрямо незапоминающийся номер, отчего постоянно приходилось ходить смотреть его. Был на вставленной в трюмо бумажке. На том конце провода удивились и сразу пообещали навестить с рассказом. Памиров заглянул из коридора, уже в шапке, мрачно поцеловал ее, затем чтобы уехать по очередным делам, что уже принималось ею за обыкновение. А Настасья взялась пить коктейль, показывая язык чьему-то отражению в зеркале.
Спустя часа полтора отражение приобрело алешины черты; она обернулась.
Заечкин вошел не постучавшись. Вид его был, как у совы, вернувшейся с кругосветного путешествия. Ведь все бывает, даже совы летают, учил ее Памиров, говоря о необычностях. Надо всегда приветствовать ту сову, только без умиления; умиления они не ценят.
Заечкин еще не решился, что его больше распирало: имеющаяся информация или важность от обладания той. Подошел к столу, и, опершись на настасьин стакан, все усилие переложил на непричастный к интриге вид посуды и еще на слова:
- Настасья, это погибель.
- Ты про коктейль? - ответила та, отнимая у него изделие. - Еще одна мне сказка на ночь? Вот надоело. Стаканом моим смотри не лопни.
- Ты не ходи, - решительно сказал Алеша. - Там неприятные… в общем, совсем не для тебя это, Настя.
- Повзрослел ты лет на десять?.. - молвила Настенька, всматриваясь в вошедшего сообщника по одиночеству сквозь пустой свой бокал, - или просто голова болит? Не пойму.
- Настя! Этот тип - самозабвенный маньяк. Вокруг банда, зовут себя - "сорванцы" или "оборванцы", для больших дел - недоростки. Просто отморозки по зову души. Верней, по зову Грома - он же их есть "Альфа и Центавра", сам сказал. Еще он вроде секту основал, шиз…
- Наш Себастьян тоже любит эти игры…
- У Себастьяна явно что-то не так, раз он выходит на "сорванцов"… А Гром… он персонаж из подростковой романтики, черный мальчик из склепа, да ему лет немногим больше двадцати… Просто не могу представить Себастьяна рядом с ним. Чтобы они вместе…
- Так вот он и не пошел, - резонно ответствовала Настя, прервав алешины уговоры. - Давай присоединяйся, будем с тобой чай пить. С тобой и с малиновым вареньем.

Третья
О нем ходили мутные, словно дым от затяжки анаши, сплетни. Не поймешь откуда шли - по всему видать, сырые сквозняки их носили. Не то поэт, ночующий среди могил, не то хладный отморозок, предводитель подростковой банды. Встречи знакомцам назначал на погосте.
Там, где цвета потушены, имен тоже нет. Тень, тихие звуки, манерные названия и прозвища. Сиплый ветер касается волос, далеко там где-то судьба твоя. Неверный гений…

- ...все и было-то зашибись, одна подстава. Там песок (ну, могилы еще несостоявшиеся) и оттого в этих "гриндерсах" вязнешь. По городу когда идешь в них, все правильно. А на природе... понты пустые, я так всегда думал. Увяз немного...
Гром сел и закурил сигарету, которая вместе с его глазами и еще луной, которая чуть наверху бродила, обозначила совершенный в своей неправильности четырехугольник.

От этого оборота алкогольно разит литературщиной, заметила б Настенька, вздумай она перебивать Заечкина, ну да ладно… вообще все услышанное о кладбищенском незнакомце окрашивалось мрачным фиолетом. Ультрафиолетом, добавил бы Заечкин Алеша, если б его спросили…

Жесты Грома были отточенно артистичны, словно правил он себя скальпелем, не допуская ничего лишнего, как картинку из головы срисовывал. (Впрочем, почти так оно и было).

- Черти сердце поскребли вчера... и отпустили.

А что вчера? Вчера Гром со своими "сорванцами" и дрыном в руках выяснял отношения с какой-то враждебной общностью. Вечеринка сильно затянулась, но он восхищался своим соратником из зеркала, то ли тому, то ли кому еще другому, говоря:
- Драться ногами - пошло. Надо убивать или калечить в отмороз, остальное - вообще не стоит.
Освещалась эта темная романтика неровным отсветом заточки, из обыкновенной отвертки сделанной, закаливаемой на шумном пламени какого-то жалкого подобия газосварки... Вообще Гром любил оружие. Больше возбуждала только "близость смерти".

- Я бы себе какую-нибудь коллекцию ножей завел, а лень. Говорят, у Саладина сабля была косой заточки, он в воздухе ленточку летящую несколько раз разрубал... кайф.
Очень необычно, когда он говорил о чем-то вот так, с интересом.

Еще он написал:
По лезвию над бездною…
Исчезну, но скабрезно я
Пленительною нечистью
На благо человечеству

- Явились они, значит, - тихо вспоминал Гром, - все, как обычно - "вот и мы, анализы".
Любимая фраза, когда речь о двуногих.

Еще он сказал как-то до этого:
- Стоя в пролете окна, - и те, кто вокруг, слушали его, как вещуна-птицу, - стоя в пролете окна высотки в руке правой с пистолетом, я увижу ее. Когда смотришь на мир в прицел, мир уже видится рассеченным. И тогда я выстрелю ей под ноги. Она испугается... еще один выстрел, прямо туда, куда она хотела бы убежать (я знаю, куда)... предупредительный: ни с места. Так удав смотрит на жертву. И ты - жертва. Еще один выстрел - прямо в руку, и оттуда кровь. Эффектно, как говорят. Потом выстрел в голову, но мимо, специально. В двух милиметрах. Она упадет на землю, и тут еще выстрел, медленное добивание жертвы. Кино минут так на пять. И она уже не боится, поверьте мне, нет сил. Она не фига не боится... и тут она почувствует просветление. Такого не бывает в церквях никаких. Здесь все по-настоящему: вот она, вот твоя Смерть. Вот настоящая кровь. Там, оглянись - Бог... Никуда, никуда не уйти от меня...
- Ты добьешь ее потом? - спросил один из "сорванцов".
Вот глаза его блещут темнотой. Как будто только одна в них чернота. Нервных детей такая убеждает. И, разумеется, фирменный гипнотический сайленс. Дунул дым в окрестность и выразительно произнес:
- Пистолетик подарю.

Кладбищенский обитатель, сторож мертвых. Смотреть со стороны - так один перформанс, да времени нет в зрительную яму спрыгнуть. Но пилил вены он в свое время не оттого, что ему плохо было. Таких-то пациентов полно по психушкам, времяпрепровождение их уныло, взгляд на мир - в стандартах хай-фай, только что обесцвеченный, словно на экран победоносной грязью плеснули...
Гром пилился не оттого, что было ему плохо. Просто было ему никак. Даже не из любопытства. Его выбор быть темным - единственное развлечение, ценой которого стал уход из богемных квартир, где до того обретались в широком ассортименте местные гуру, гении, духи, боги, но по преимуществу тараканы. Впрочем, Гром никогда не терпел интеллигентов, хиппи, разговоров про дзен, арканы Таро. Волосы длинные, на руке порезы, в ухе серьга. Что-то очень загадочное изображающая.
- Из книжек умных?
- Нет. В другом мире увидал.
Ответы его односложны: тоскливо и манерно глядит на полметра вперед себя, и веришь - сидит там перед ним невидимый и что-то важное ему вещает. Но с другой стороны - манерность мертвой петлей выбросила его в лихую жизнь. Требуя ежедневной себе добавки на полдник, а добавкой стал - вкус крови. Впрочем, Гром боится, кажется, показаться романтичным: то и дело скабрезно иронизирует...
Нелюбовь к людям могла бы привести его в ряды нацистов, но дело в том, что он не любил никаких людей. Он обожал высоту: в детстве часто свешивался с опасных перил, прыгал под машины (успеет затормозить?..) и учился красиво закуривать. Переживая жизнь, как полоумный фанат "Звездных войн" все забывает на свете, вставившись в экран - да так, что даже кран отключить позабыл.
- Здравствуй мир! - сказал однажды Гром, просто открыв утром окно, - знай, я слегка необычен. Это мое наказание тебе. Не смотри на меня чересчур пристально - боюсь, я доведу тебя до самоубийства.

Рассказывал как-то, сидя у невскопанного еще края того самого Преображенского кладбища:
- Были сны поперек жизни, забыл проснуться, так в тумане и иду… Еще любовь, морковь и прочие ананасы. Наркота была, но только на раз-два.
- Это как?
- Это либо ты ее, либо она тебя. Пробуется один раз, достаточно. Кому-то удается приручить змею. Мне вот удается.
- И давно так?
- Я всегда был вне нормы. И меня искали мне подобные. Обреченные мне быть спутниками.
- Ты сатанист?
Гром усмехнулся:
- Эти перстни, вся эта фигня, она для электрического напряжения, не объяснить... нельзя объяснить. Скажу я тебе: круче быть сатаной, чем сатанистом!
- Тебе это нужно?
Гром не ответил и продолжил, как будто услышал совсем другой вопрос:
- Ни с кем не спорю. Я вроде как индейский вождь здесь. Шорох навожу, шорох слушаю...
- Вождь?
- Мертвых...

А дальше - машина у ворот, погашенные фары, завязанные глаза, многократные повороты, чтобы запутать, квартира на краю города и небытия. Там обстановка предельно невзрачная.
На квартире пьют чай. Сухой закон, мокрые дела. Необъемных размеров "сорванцы" Шухер и Семафор, похожие на увеличенных mega zoom компьютерных монстров. Два других, имен не упомнить; они к тому же и без того всегда разные, надо ли запоминать. На стене Гром висит, нарисованный. Это некто Анюта нарисовала. Его безумное лицо многократно отражается во всех этих болезненных подростках. Маленький Гамельн, крысы сообщают "чхи, чхи"...
Банда. Явно, они далеки от его поэзии и вызывающих изречений. Но он магнитит их по-черному, с ним они уже не хулиганы предместий, а "сорванцы". Проклятые. Это - секта. Невнятен ее смысл, его и нет. Гром сегодня скажет одно, завтра другое. Сначала будет вещать о небесных стаях неприкаянных птиц Иньорэ, заблудившихся в очередной раз по дороге домой. Потом заявит какой-нибудь из свих девиц:
- А ты засунь в себя пейджер, поставь на вибрацию и забрасывай сообщениями. С дублями через минуту. Причем сообщения должны быть со смыслом, не иначе. Так всякая страсть недоразумением покажется, вот и выброси ее с пейджером заодно. Секс - зло. Надо делать то, чего не хочется. Надо копать могилы.
Тоже еще, А.Ч. Бхактиведанта Свами Прабхупада…
- Да, здесь ашрам, - внезапно отвечает Гром на непроизнесенные размышления, - но пусть боится тот, у кого я начинаю читать мысли. Это значит, он почти мертв.

Я хозяин обезбашенным кранам,
Я привет поужинавшим лютеранам
Они спрашивают меня "кто ты"?
…
На Апокалипсис как на работу

Четвертая
- Очень интересно ты все это рассказываешь, - сказала Настя разволновавшемуся Заечкину, уже готовому завертеть узлом какой новый манерный оборот; сказала не задумчиво, а скорее бесцветно, - а чего ради ты с вообще ним общался?
Заечкин потупился. Настенька улыбнулась:
- Понятно, Алеша. Тоже корреспанденс разносил. А он с тобой отчего откровенничал?
- Наверное, Настя, ему все равно. Или хотел, чтобы я Себастьяну рассказал, какой он загадочный и для вселенной опасный. А тот сказал только… сказал - тот сделает, "что должен".
- "Сорванцы" - экое детское название, - молвила Настя. - Будто из яслей сбежали, те предварительно подпалив.
- Так дети одни! Трудные подростки криминального вида. А называются "сорванцы" или "оборванцы", объясняя так. Сорванцы - это обряд такой посвящения. В братство принимают тех, кто прошел суицид, но оборвал веревку. Этак по ту сторону жизни и смерти, говорят, оказываются.
- Это и серьезным назвать трудно, - Настенька вспомнила долгие речи гуру Невозвращенцева. - С другой стороны - отчего бы не так просто? К чему мудрствовать после обеда?
- Настя, какой-то восточный человек распространялся тут, что Люцифер просто машина-провокатор, собирающий недовольных Небом, чтобы погубить их, соблазном приветив. Сам по себе не злой, не добрый, как киборгу положено. Но машину, сказал он, можно поломать. Вот у Грома что-то есть об этом, явно отзвуки. "Бес тоже может взбеситься". То есть переиграть. Смотри, это на память как-то осталось. Сегодня нашел, как ты мне позвонила…
Стих был не от руки. Принтерная выжимка, ничего не говорящая о руке предшествовавшего владельца.

Крикнет в небе ворона
У перрона вагоны
И опущена штора
И стрелять до упора

Хочет черт до Чертога…
А мне осталось немного
Тень звезды у острога
Сырой свет, ветер- бред
Я кричу тише стона
Я застану вагоны
И стреляю вдогон им
И встречаю их впредь
И один, раз не Один
Здесь другому не встать
Где ты бродишь, патрульный? -
Ни кота не видать
Оказалось, все просто
Ты, владетель сил зла
Бросив кости от злости
Улетай до утра
Ты, Обман исповедав,
И влюбленных прельстив
По накатанной следуй
По дорожке как миф
Дело сделано, милый
Ты сыграл свою роль
Вьюга землю пленила -
Снег на стеклах, изволь
Очищай мизансцену
Фарс окончен, прощай
Торжествующим Зверем
Улетай прямо в рай
Помаши преисподним
От тоски хоть рычи
Там, внизу, на перроне
Ты получишь ключи
И пока здесь устроят
Славный армагеддон
Сядешь ты, одинокий
В темно-красный вагон
Как тебе обещали,
Ты совсем не сгоришь
Ибо ты провокатор
И всего только мышь
Ты пугаешь убогих
И, злодеев прельстив
Ты кладешь их во гробы
И читаешь им стих
Сам, как есть, невиновен -
Так уж рок приказал
Наигрался всевластьем -
Уходи на вокзал
Поезда под парами
Ждут тебя не дождут
И на белом рояле
Не играй свою жуть

- А мне кажется, мило
Эту жуть вам играть
Мое сердце пленила
Развращенная страсть
Вы хотели Гапона
Облажалися вы
Я почти аль Капоне
В шарфе белом, увы
Задушу не помилую
Я останусь пусти
Не играть вам спектакли
Про мессий и спасий
Без меня не случилось
А со мной пропадет
Ваша кукла взбесилась
Не заткнете ей рот
Кто отмечен проклятьем
Тот не верит в вину
В алом краповом платье
Повстречай сатану
Поезд с неба снаряжен
И властитель готов
Он несется на землю
Из девических снов
Он еще и не знает
Как прокинут он мной
И повиснет на шпаге
Господин рулевой
Я губами нащупал
В пасти злые клыки
В голове моей роги
Ой, беги не моги
Кривославные боги
В православной стране
Да и кто здесь неволен
Встать к расстрелу к стене
А вороны все громче
Все кричат как и я
Что жь, хотя бы не ропщут
Эх судьба моя, бля…

Пятая
- Знаешь что, Алеша… Это детская эпидемия какая-то. Эпидемия случается у мальчиков, которые печалятся о дьяволе и сами хотят стать ему под стать. Впрочем, что я говорю! Они хотят стать чернее, ниже, и, мнится им, оправдание его в них. Сорванцы, им бы в грязи кровавой только умыться… Так говоришь, он не только стихи пишет?
- Еще стреляет, - подтвердил Заечкин. - Регулярно. И, говорят, одному своему перерезал горло куском битого стекла.
- В любом случае, подай мне шаль и не вздумай идти следом. У меня рандеву уж через сорок минут с этим денди, о котором ты мне столько всего напел. Между прочим, с завидной поэтичностью.
- Завидной, - улыбнулся Заечкин, - это оттого, что по-твоему я ему завидую?
- Это уж решай сам.
Настенька вышла из парадной, не обернувшись. Она твердо решила припоздниться, но против того пришла раньше времени. Дорога пролетела для нее, как скоростное мгновение на воздушной подушке. Ничего и не припомнить об этой дороге… Безразличная большая Москва.
Серый больничный фасад с дворовой стороны был и сам от чистого сердца невзрачен и неприветлив, теперь же вдобавок осень отметила его своими нечистотами. У входа, где никого не было, висела записка: "УХОД ЗА БОЛЬНЫМИ". Чья-то неспокойная рука подписала после первого слова "вслед". Черный юмор потухших людей.
Настенька стояла, немного наклонив голову, и рассматривала подобравшеся к окнам деревья; те заглядывались на больничную тоску и сами оттого тоже как будто потускнели...

- Привет тебе, - раздался бесцветный, в тон ее настроению, голос сзади. Хакер бытия, кому же еще…
В нем тоже преобладали осенние оттенки, даже в голосе, он был один, смотрелся так, будто собирался зайти в какой-нибудь дорогой порочный ресторан а после застрелить мир.
- Гремим? - уточнила Настенька, хотя все и без ее слов было понятно. Она подвинулась ему навстречу, немного, ради беспечной приличности.
- Чихаем больше, - осклабился субъект, - Извини, опоздал. Бессонница у меня - все время бесы снятся. Оттого и с точным временем немного разминулся, не обижайся.
- Как можно…
Гром знаком показал ей на скамейку поодаль, и сам, нервно-нервно отвернувшись, направился к ней. Настя медленно подошла следом.
Собеседник смотрел на нее, немного насмешливо улыбаясь грустными глазами. По алешиным рассказам она представила его не таким. Совсем ненастоящим, куклой с хламом внутри. А глаза были настоящие и глубокие-глубокие. Кажется, за мгновение они рассказали ей о многом - о сказках, которые он видел не во снах, о навсегда забытых дорогах, которыми когда-то проходил. О странах, куда не вернуться, как ни плачь. Глаза авиатора, упивающегося виражами падающего самолета. Ибо любит летать, и все тут.
Настя села, тот остался стоять. Теперь смотрел наполовину на нее, наполовину на непонятно что.
- Стихи у тебя обреченные злобные… Ваша кукла взбесилась. А у тебя насморк, кажется, взбесился.
- Верно, - молвил Гром, - все кругом бунтует. Недолго будет.
Опять помолчали с минуту, такой обычай меж ними утвердился негласно. Настя положила на скамейку себастьянов конверт, сама встала и сделала шаг не то в сторону, не то назад.
- Я не съем тебя, - сказал тогда Гром, - отобедал уже. Сейчас поедешь со мной. Ты ведь ждешь ответа? Будет устный ответ. Если не страшно тебе.
Она не ответила, молча кивнула головой, жестом обозначая "нет, не страшно". На ветру повисла очередная пауза. Гром играл в отключенную машину, что ли? Наркотическая ухмылка пробежала по его лицу, так, словно их было два - одно на другом. Обреченное и обрекающее.
- Есть в этом смысл и для тебя, - заверил Гром. - Я твой олицетворенный кошмар. Ты всегда боялась не страшного, а неприятного. Верно ведь?
- Верно, - сказала Настя, немного нетерпеливо опершись о скамейку. Гром стоял рядом, накручивая белый франтовский шарф поверх серого пальто.
- Вот и я не вмещаюсь в мир, в котором есть что-то для меня неприятное. А его так много…
Собеседница не отвечала, тем оставляя кавалеру возможность лишне убедиться в собственной проницательности и - одновременно - неприятности для нее. Гром еще добавил:
- Попытался бы вместиться, сошел бы с ума.
- Хватит и насморка.
- Тоже так думаю. Ты, явное дело, молодец, что ведешь себя так, только вся это бравада от страха. Мне это не нравится. И дозволь мне тебя не убеждать. Не то Себастьяну Памирову придется в свое беспокойное даери вписывать внеурочную явку на похороны.
Нервно дернулся и отвернулся.
- Вышло бы исключение в графике занятости, не то мы с ним стали редко видеться, - Настя упрямо держалась своего непримиримого тона.
Но он промолчал, взял конверт, который, не открывая, разорвал и выбросил в урну:
- А я больше вижусь с видениями. Все, едем.
Она пошла за Громом, а тот к припаркованной машине. Такой же цвета осени.

Шестая
- И на мои похороны прибудут исключительно привидения... - произнес Гром, переходя на последнюю скорость.
Настенька подумала, что он продолжает рисоваться перед ней в точности той же манере, что и перед Алешей до этого. Не оставил своего обыкновения интриговать подростковыми непреклонными банальностями. Заечкин же, помнится, завидев Грома всегда стремился быть развязным, как шнурок, припоминая слова "зевнуть - и то экзистенциальней станется".
Собеседник, привычно настроенный на беседу с самим собой, закурил сигарету, соответствующую отметке скоросте на скоростемере, и снова дернулся.
Злобный какой и ненастоящий, подумала Настя и в очертаниях полумрака привидела еще одного Грома, призрачного вроде. Двойники, вспомнила он, доппельгангеры отвратные. Интересно, а можно призрака застопить? Гром, оказывается, наблюдательно следил за ней все это время.
- Ну угадала. Призрака. А помнишь кино про голову закопанную - это казнь вроде такая…
- Смутно очень.
- Он там пить хотел - всякому ясно. Imagine, как забавно с такой башкой пообщаться? Ее, перегретую в пустыне жара небывалого, отпаивать можно шампанским... Этак отвязно и дерзновенно…
Машина неслась вдоль бесконечной кладбищенской ограды, по эту сторону мира мертвых.
- Это не дерзновенно, - возразила Настя. - Это напоминает американское кино для смирных клерков, которые днем с улыбкой сидят по своим клеткам в зоопарке, а ночью мечтают себя монстрами и чтобы играть dirty games.
- Поэтому монстры не смотрят кино, - ответил Гром, - не то им неотступно захотелось бы стать смирными клерками.
Через минуты две он добавил:
- Интересно, ты тоже об этом подумала, - и вторично нарисовал на отрешенном лице улыбку-приговор, будто боясь сорваться с нестеровской петли своей мрачновенной роли: смеяться нельзя, говорить только тихо, да и то - весьма иногда. Так проще бывает, когда ждешь, чтобы всякое слово запомнили.

Он не предлагал ей завязывать глаза.
Как выехали в пригород, опять закурил и начал общаться с мобильной трубкой. Настя старалась не слушать и отвернулась. Но слышно было - и как громогласно! - лепет какого-то сверхчеловека с той стороны невидной связи. Гром отвечал коротко и больше злыми приказами. Едва сеанс связи завершился, то старательно и неубедительно изобразил задумчивость:
- В моем логове кое-что поменялось. Словили живца на мертвеца. На всякий случай предупреждаю: можешь не ехать.
- Не надо мне задних скоростей. Примета плохая, - резко ответила Настя и он согласно кивнул:
- Как знаешь. Я тебя предупредил, что будет салют. За смелость приз тебе, досрочный: вот мой ответ, впрочем, ты его не поймешь. "Смерть умирает, оставшись одна". Потом могу не успеть, буду занят…

- Я тебя не пугаю, - сказал он, остановив машину, - не пугаю, не шучу, не спорю и не играю.

Вот дачный домик, в отличие от самого Грома, выглядел таким, каким его описал Алеша. Пока они подходили по заснеженной тропинке, никаких признаков жизни обиталище упорно не подавало. Гром обернулся к Насте, словно как прочитал ее мысль:
- Ты правда хочешь войти в эту жизнь? - спросил он ее уже у самого порога.
- Я правда выхожу из той, - ответила она.
- Мир не станет прежним, - сказал Гром. Дверь открылась, и он весь изменился.

Седьмая
Изменился и так называемый мир. Он пах отчаянием, как тонущий корабль, на палубе которого тикало взрывное устройство. Настя ощутила биение запаха, будто влетела в наркотический сон (о таком она знала только понаслышке); рядом сновали какие-то человеколюди, не замечавшие ее или делавшие вид. Скорее, все-таки не замечавшие, поскольку были неприличным образом возбуждены. От них пахло кровью и землей, затхлый воздух помещения кружил ее с собой в непонятном танце, так она и прошла с ним вдоль стены, никем неокликнутая.
Его пальто принял какой-то шкаф, не то Шухер, не то Семафор. Настя сделала шаг в сторону, показывая, что находится здесь на особом положении и в таком положении всяческая мужская галантность ей в тягость.
Но хмырь совсем не обратил на нее внимания. Зато гнусаво сказал, как подпольный переводчик запрещенных фильмов:
- Гром, здесь девка Базика. Мы их из засады взяли, как ты учил, я и Зяблик.
- Ага, Базика в подвал, козу его дурную на веревку, - подал отвратительнейший голос кто-то сзади. Зверинец.
Настя заметила за собой, что как ни смотрела она на эти лица, совсем не могла их увидеть. Зато видела Грома: он с ними стал совсем другой… Мир развернулся, как полукруг. Она потом поняла, что просто вошла в соседнюю комнату. Сейчас потеряю сознание, подумалось Насте, и упадет оно на пол в таком дерзком месте, и закатится под лавку, а потом буду я им кричать, чтобы они его не трогали, не искали; приедет Себастьян и найдет, у него есть прибор, он может и без прибора найти. Зяблик, Базик. Какое-то дерь…

В комнате, оказывается, находилась девица со связанными руками, сначала в темноте и не заметить. Было в ее разреженном взгляде безумие, которое воспевалось в этих стенах. Сосредоточенно молчала, просто широко раскрыв глаза. Без кляпа, стало быть страхом вынужденная быть немой. Смотрела за каждым движением. Такое молчание без порыва к сопротивлению выглядело действительно в стиле триллера.
- Это девка Базика, - пояснил Шухер. - Единственный оставшийся трофей.
- Сам Базик-то где имеется?
- В подвале имеется.
- В подвал, - коротко бросил Гром. Слова, сигарету.
Настя почувствовала, что ее выводят из комнаты. Никто не дотронулся; но жест Грома не оставлял сомнений: ее вели вниз.

Тьма.
- Ну что, самонадеянный Базик, отмахался своими саперными лопатками?
- Гром! - истошно завыл лидер вражеской группировки, - Гром, не собачься! Ты ж если тронешь меня, ты ж знаешь.
- И многое другое тоже знаю, - ответил Гром, вставая напротив поверженного противника.
Оборачиваясь к Шухеру, спросил:
- Помнишь ведь, как мы с ними начинали? Мы же только тихо сказали им, как себя вести. Как себя вести в моем присутствии. Что они ответили? Ничего. Тогда пришлось провести наглядную агитацию. Мы все же племенное объединение... не азотнофосфорный профсоюз. Надо не только говорить о смерти, надо ее показывать, делать... Вот смотри, он еще хамит мне по привычке, которую я сейчас выбью из его дурацкой головы - со всем, впрочем, остальным, что там есть - но ему уже страшно. И это чувство должно быть в нем взращено, цветку подобно...
- Ибо псы, которые будут есть тебя, - он резко обернулся к Базику, - тоже получат сегодня мой подарок. Тебе страшно - и в тебя идет мощный вброс неведомого тебе вещества, и ты заспиртуешься в этой хрени...
- Гром, ты съехал!
- Взъехал факап, - поправил главарь, - ну что, забыл, как мои ребята твоих на место ставили - клали по линии, вернее будет сказать? Как Ашоту твоему по башке дали, что его мозгами стошнило? Помнишь ты все. Но это неважно. С тобой-то будет все не так и страшнее.
- Гром!
- Молчать!!! - заорал тот впервые, - я тебя все равно убью. Не будешь тихим, сам тебя в клочья разнесу. Как свинью подобъю разрывными патронами, потом собирать будут по лесу, как грибы. На корм псам пойдешь, Базик. Но я тебе не лакримоза с торквемадою - я уж пролью кровь, и много!
Молчаливый жест тем, кто чуть поодаль. Глухой звук позади в темном подвале, ничего не видно.
- Сдохни ты… - внезапно стошнило обреченностью Базика.
И улыбка в ответ.
Какие-то приготовления, не ясно. Гром обернулся:
- Останься здесь. Я же говорил - я должен делать смерть.
- Да разбить его на части, - раздался очередной совет, сопровождаемый ударом чего-то железного.
Двое опрокинули привязанного Базика.
Гром беззвучно отхошел к стене, в его руках что-то возникло. Темное.
- Нет, Базик. Я поступлю страшнее. Я не жалею, я жалю... Знаешь? Я ужалю. Ужалю прямо в сердце, и никаких лишних жестов. Вуаля, Базик.
Оказалось, огромной длины гвоздь. Гром поднял его и протянул Шухеру:
- Вот этот чистый гвоздь забей в его грязное сердце. Эй, ты! Базик глупый, ты же теперь готовый страдалец, думал ли ты, что будешь когда-нибудь таким? Так ведь будешь! - уже перешел он на змеиное шипение.
Ничего больше, просто потолок закачался от крика.
- Все, Гром, - пробормотал Шухер.
- Этого, охранника его, в землю, живьем закопать, мордой наверх - оба пойдете. И назад.
Гром резко развернулся на каблуках. Не оборачиваясь, вышел как вылетел вон. Только в дверях произнес:
- Я ведь говорил тебе, что не играю... Я не спорю и не играю.

…мо. Обыкновенное злобное дерьмо, рвущее бессильную плоть. Она заметила, что стоит уверенно, падать в обморок раздумала и словно внимательно смотрит на себя со стороны. Ну чего ты еще не видала в широкоэкранных фильмах с dolby surround'ом? При слове долби, впрочем, ощутимо затошнило.
Никто не смотрел на нее.

Девица была все еще привязана к стене, изрядно замученная, с сильно вывернутыми руками. Взор почти потухший, кто-то хлестал ее по щекам, но руками уже почти ловил падающую куклу.
- Вернись в себя, хуже будет, - тихо предупредил Гром и она его, похоже, расслышала скозь мрак.
- Ты в курсе проблем, что у дружка твоего случились? Я ему гвоздь в сердце забил...
Невидимый страхометр не показал ничего.
- Давай мы с тобой поговорим.
- Да, - первые же ее слова звонко оцарапали тишину.
- Тихо, истеричка, - передернуло Грома, - крики только на казнях. Здесь пока просто разговоры на отвлеченные темы.
- Гром, пускай она съест его сердце! - надрывно завыл очередной голос сзади, безлико пытаясь попасть в цель.
- Какая пошлятина! - скривился тот, - ты литературы начитался…
И спросил:
- Скажи - ты понимаешь, за что все это, что с тобой происходит?
И тогда, окруженный будто плотными тенями и летучими мышами, внятно и раздельно произнес в ответ на ее молчание:
- Ха. Ха. Ха.

- Я квант сбоя в мироздании, через меня оно споткнется. Шухер с Семафором, кончайте читать глупые книжки. Лучше сядьте и попробуйте за мной записать.
- Встать! - громко приказал он, она попробовала было.
- Вряд ли она сможет встать... - предположил кто-то из его банды.
- Не встанет, значит ляжет глубоко, - сделал вывод Гром и пленница его, правда, встала. Тогда он сел напротив и размеренно произнес:
- Палач может и спасти. Тот, кто служит усекновителем, тоже может попасть в романтическую передрягу. Тоже может остаться без сердца - но не от хамства, как твой друг, а от невыразимой любви. И отдать все.
Ромео тоже может убивать. Все убивают насекомых. И насекомые тоже убивают. Кто не убивает, того не убьют.
Лучше тебе, чтобы я был твоим палачом, чем если бы Базик был твоим мужем. Эта связь достойнее брака с навозным жуком.
И вознесенная в небо площадка страшной казни выше супружеского ложа.
Иным не стоит жить, если жизнь их - удавка на шее, за которую к ним привязана какая-то дрянь. Неважно, телега или карета. Возьми и привяжи свою веревку к небу. Но ты не умеешь. Тогда привяжи ее к потолку.
Палач - любимый жених для той, кому жизнь - как болезнь. Он лекарь, избавляющий ее от боли, а боль - от нее. Казнь торжественна, а всякое умирание бездарно.
А что жизнь? Жизнь - умирание.
Самоубийцы идут на смерть, потому что не выносят помышления о ней. Умереть - единственный способ забыть ужас смерти. Но жизнь о ней постоянно напоминает.
Смерть объясняет, жизнь путает. Держи свою веревку крепко. Лучше привяжи ее к потолку, чем к обеденному столу или супружескому ложу.
Всякий хочет летать. Лучше взлети к потолку, потому что по полу можешь только ползать.
Держи сама свою веревку. Если тебя привязывают к карете, задуши ей кучера. Но тогда ты сама будешь привязана к трупу.
Держи сама свою веревку. Не давай привязывать себя к людям, потому что с ними можно только ползать по земле, нюхая цветы. Но если хочешь, отдай свою веревку мне.
Потому что я не привязываю, я рву веревки.
Отдай свою веревку мне. Это лучше, чем привязать ее к потолку. Потолок выше пола, небо выше земли, но если летать - то летать не между ними, а без пределов.
А то будешь не летать, а качаться, как на виселице.
Я не с неба и не с земли. Отдай свою веревку мне и улетишь куда не знаешь.
Где нет границ, а не между небом и землей.
Между небом и землей летают повешенные. Это лучше, чем ползать, но хуже, чем улететь навсегда. Стать невидимой птицей.

Она молчала, хватая воздух ртом, опрокинутая навзничь кукла его очередной игры.
- Так и будешь молчать? - осведомился Гром, - мне скучно.
- Умереть, - внезапно прошипела она, как он только шипел.
- Ты права.
Гром обернулся:
- Харитон, хоть одень ее. Отвези домой, куда скажет. Ты знаешь теперь и ты об этом сказала... смерть лучше, лучше жизни, а жизнь тебя нынче не прельщает… Трудно играть в шахматы с невидимым игроком, крыша едет. И не надо себя утешать, ты просто... ты просто теперь в курсе того, что мир жесток. И это твое мнение - не заблуждение. Возвращайся в этот мир, лети туда бездомной совой… Прочь ее от меня.
- Она же расскажет все, Гром! - прозвучал напряженный вопрос.
- А что с того? - рассеянно обернулся он. - Так лучше. Пусть всякий, кто вознамерился тронуть Грома или тех, кто с ним, знает, что будет. Больше не будут на нас тявкать собаки. Будут выть.

Он некоторое время смотрит в потолок, как делают обычно те, кто считает, видно и он чем-то озабочен. Шепот гравия во дворе сменяется резким выстрелом двигателя мотоцикла.
А тот сменяется ударом кулака по чашке, так что кровь с осколками брызжет фейерверком на стену. И выстрел бьет окно, а навстречу - пригородный воздух, вожделенный коктейль бензина и жасмина.
- Проснись же! - кричит Гром истошно, словно оживший мертвец, - вспомни, зачем ты здесь!

Вот я и проиграла первый гейм, медленно бесчувственно подумала Настенька, целясь в морок, который бежал на нее со всех сторон. Пистолет, определенно предохраненный глушителем, подбросил ее руку вверх, словно надумал улететь вслед за тем, кто так много знал о стаях Неприкаянных птиц.

КРОВЬ ИДЕАЛА

ДАЛЬШЕ