КРОВЬ ИДЕАЛА

2. НЕБО В ЗАНОЗАХ

Первая
- Жду тебя больше пяти минут, - с преувеличенной серьезностью зашипел Себастьян, едва только она поравнялась с основанием Сухаревой башни, восстановленной по зевотному произволению московских обывателей.
Вот вокруг них таилась вечерняя благодать, растворенная в смежавших взор сумерках, и само светило усыпляющих. Нет сомнения, имя им - московская тьма, никакая другая не сравнится с ней. Ночь в каждом городе пахнет своим неповторимым цветом.
- Ох прости, - сказала Настенька, - здесь такие непривычные расстояния, да и не станешь же ты из-за пустяшного опоздания шипеть на меня весь вечер. Лучше пойдем.
- Не стану, - согласился он и указал ей стоявший немного чуть поодаль черный автомобиль германского производства.
- Откуда у тебя такая большая? - спросила Настя, приветно глядя на монстра.
- Откуда - на слезах сирот наживаюсь, - важно ответствовал Себастьян, трогая с места, как разбуженный трубой кенгуру. Оказавшись сразу на левой полосе, он полетел со скоростью, от которой Настя казалась себе оставшейся далеко там, на тротуаре.
Со временем будто привыкла, однако всякая попытка сориентироваться снова и снова оказывалась неудачной. Да и как в этом закривленном городе сориентируешься, право… Ленточка Мебиуса, честное слово!
- Себастьян, а скажи мне, братство, о котором вы все давеча бубнили с Христофорычем - это условность, или же ты и вправду работаешь на какое-то тайное общество? Или может над девушкой наивной смеешься?
- Какое-то тайное общество! Такое кислое обстоятельство должно позволить девушке примириться с моим ремеслом? Вот романтический бред, Настена!
Она не ответила ему, только взглянула один раз выразительно, и потом еще раз - чуть немного более, чем выразительно.
- Хорошо, - сказал Памиров. - Представь, каково ощущать себя в малочисленной стае вечно меняющих цвет мутантов. А кругом носороги. А я не люблю их жизнь.
- Вы как шпионы? А на кого…
- Страна, на которую мы работаем, велика простором. Зовется она Тот свет, горы обетования. Кто-то должен сообщать на небо, как здесь дела идут. Впрочем, Настя, для твоего отравленного сомнениями сознания проще будет принять, что я говорю об инопланетной разведке.
- Шпионить на инопланетян? Здорово!
- Я же говорю, мы вроде мутантов.
- Да, но ты издеваешься.
- Я иронизирую. В церкви нашей принято говорить о серьезном исключительно с ироничною миной. Хотя бы этим примечательным обстоятельством отличаться от носорогов. Истина имеет право на иронию. Носороги столетиями небрежно и без почтения говорили об Истине, теперь Истина будет так говорить о них. Нынче ее время иронизировать. А мы… иронизируем заодно с ней.
- Церковь… теперь даже "церковь"?
- Это я просто словами привычными тебе называю. Скорее братство наше - сословие, пятая каста. Каста печальников, отказавшихся от обетований Бога и проклятий Диавола пред лицом Той Незабвенной Звезды, что не обещает ничего… Каста, потребная для расправ над живущими, мучающая тех, кого не мучает совесть. Это профессиональная реализация, дарлинг. На земле нельзя жить, не имеючи ремесла. Это выходит не святость, а растяпость. Посколь мы жизнь не приемлем, в общеупотребительном ее виде, само собой на благо человечества работать мне не придется. Остается - во вред. И только чтобы за большие деньги. Вот моя святость.

Машина тут резко и на кривом вираже влетела в распахнутые ворота большой усадьбы на Калужском шоссе, неподалеку Окружной трассы.
Домик был ничего себе. И даже Насте он был - ничего. У слегка запоганенного дикорастущими растениями подъезда наблюдалось некоторое количество незнакомцев. На первый взгляд, ничего в них не было общего. Количество обернулось к ним, взорами приветствуя входящую. Они оставались в молчании, только кивнули Себастьяну, а он им. Может, у них принято радиосигналами обмениваться, мыслеимпульсы посылать, с серьезным видом внутри подумала Настя. Только оно ведь и запеленговать могут…
- Как это? - она вдруг удивленно посмотрела на окна - ей показалось, они отражали что угодно, только не парк перед ними.
- Знаешь, как ослепляют радары? - обернулся Памиров. - Надо просто не притворяться нормальным, и тебя перестанут подозревать в отклонениях. Помнишь, д`Артаньян честно сказал фрондерам, что везет Мазарини - и его со смехом пропустили. Книжку читала такую?
- Ты лучше смотри, фатум радаров, - зачарованно молвила Настя, глядя на него веселыми глазами. Ей уже нравились непонятные тайны, ее не шокировали чудеса:
- Смотри! Окошки чушь какую-то отражают. Как здорово.
- Воистину так, - Себастьян не особенно замедлил шаг и теперь. - Правда, отражают они не совсем чушь, как ты говоришь, а город Энтилана.
- А где он?..
- Далеко, - Себастьян неопределенно махнул рукой, - он, кажется, с той стороны находится…
- Земли? С той стороны Земли? В Австралии? - Настя начинала искренне и безвоздушно веселиться.
- Нет, не в пыльной Австралии, дальше. Вообще с той стороны бытия.
- А, понятно… Зато я угадала про передачу мыслей!
- Да это издевательство, Настя! Просто ненужный вид делают. Тоже мне занятие - мысли всякие дурацкие читать…

Вторая
- Я - Анакреонт Илларионович Невозвращенцев, - приветствовал ее гражданин в светлом плаще, в одинокой комнате сам с собой размахивающий зонтиком. Поприветствовал и добавил:
- Простите за солидность
Его тихие глаза посмотрели ей прямо в глубину. Настя почувствовала, что из соображений приличий и по логике вещей ей сейчас немедленно должно стать жутковато на душе, но равнодушно отмахнулась от собственных чувств.
- Между прочим, здешний директор, - добавил Себастьян. Тоже, видно, хотел утяжелить впечатление.
- Ой, да это так просто совпало. Когда прежний ушел на повышение… - начал г-н Невозвращенцев и сам себя категорично оборвал.
- А куда? - удивилась Настя. Невозвращенцев изумленно посмотрел на нее.
- Умер, - уточнил Себастьян, - куда же еще отсюда на повышение?
- Ну, можно и так, раз вас привлекает прозаичность… Вы - Настя? Он мне о вас рассказывал. Вы клиентка Лени Вари… буль…
- Варожинского, - подсказал Себастьян.
- А, да. Он, конечно, не успел вас принять. И не мог бы успеть. Но он бы все равно вам не помог…
- Вы его за это и отправили на повышение?
Она заметила за собой бесшабашную наклонность не только быть, но и казаться несерьезной и не смущаться разных заумных собеседников. Впрочем, Невозвращенцева такое ее поведение, видимо, устраивало:
- Его - на понижение. Настя, вы знаете, что апостолы сделали с Симоном Магом, безосновательно претендовавшим делить с ними благодать? Они обрекли его на падение с горы… Чтобы знал Сима, что тут не зона с понятиями, а нечто непонятное. Благодать, поверьте, не общак. Справедливости не бывает в дележе такой доли, и талант здесь - ни при чем.
- Бог вроде его опрокинул, - неуверенно заспорила гостья.
- В Бога вы не веруете. Зато паранормальные способности за человеком признаете. Стало быть, по вашему выходит - апостолы, больше некому.
- А что вы зонтиком делаете? - спросила, насупившись, Настя, уставшая от бесконечных апологий смертоубийству. Словно с любой темы они к этой возвращались.
Тут зонтик в руках Невозвращенцева недовольно зашипел и птицей вылетел из его рук.
- А уже ничего.
- Не кривитесь, - добавил он, - мне присущи человеческие пороки - скука и безразличие. Посколь стараюсь не пить, утешаю себя в минуты мрачного забвения примитивной магией. Большая магия директорам запрещена.
Невозвращенцев явно имитировал какую-то скудоумную фентезю.
- Он любит валять дурака, - вдруг непочтительно добавил Памиров, - недавно по телевизору сказал, что готовит постоянно действующую в режиме онлайн почтовую сеть для связи с Тем светом. Включая мобильную.
- А, Correspondence of Heaven… Ну есть такой проект. Вы уверены, Настя, что сегодня готовы говорить серьезно? А то можем в картишки сыграть… Покер шмокер. А то мне тоскливо!
- Нет. Он вчера весь вечер объяснял, что мне предстоит серьезный разговор. А я обязалась его слушаться. Еще я хочу знать про касту печальников.
- Вот как, слушаться его обещали? - вскинул брови удивленно Невозвращенцев. Разумеется, не всерьез.
- Первый раунд он играет белыми, ведь это я предложила играть… Белыми - значит ставит правила.
- А, это ваше пари… - равнодушно сказал Невозвращенцев, - стало быть, если он выиграет, вы станете киллером? Киллершей?
- Да, - пожала плечами Настя. - Ежели опрокинет мой мир, то так тому и быть. Значит, ничего не жалко.
- Да ведь игру, в какую он играет, вы не знаете. Она ведь запредельней шахмат будет… Он не просто как идиот стреляет, он солдат боевой армии. Военных небось все любят…
- Я лично их ненавижу, - ответила мрачно Настя, - теперь рассказывайте, не то я подумаю о вас плохо.

Еще ей показалось, что по дому летают совы. Люди за окном смотрели на нее, не двигаясь с места и не произнося ни слова.

Третья
- Время от времени Отворитель спускается в мир. Его зовут Император снов, Аранйата. Всякое его вторжение в историю - спасение. Всякий Отворитель - сочетание невозможных в сочетании природ, например, воздуха и земли. Но таких люди обычно просто не замечают! А Спасение - оттого что мир дегенеративно саморазрушается, предоставленный самому себе. Спасение всегда вопреки здравому смыслу. И болезненному абсурду, если он здравому смыслу противоположность. Говорят, новый пророк возвращает людей к утерянному Вечному. Не совсем так. Возвращение - это скорее его пароль, фирменный знак. Несущественный сам по себе. Пророк всегда утверждает новый храм во всем известном, но всем неинтересном месте. Только шулеры оккультные обещают всегда нечто таинственное и соответствующее запросам поколения. А пророк несет банальности. Но несет он их всегда - на алтарь.
На самом деле, после принесенной жертвы даже пепла не остается от прежних заповедей. Кто от них устает, а кто их отменяет. Но отменяет не для того, чтобы здешние жители отдохнули.
В храме самое особенное - не алтарь, а дверь. Заповеди - они как та дверь.
Отворитель, впрочем, больше чем пророк. Он вообще аномалия, вне логики, вне абсурда. И не совсем для людей. Впрочем, люди тут необходимы, когда одна из его природ - человеческая. Вам не казалось, что и человечество спасает он не из любви к данному виду двуногих, а из того, что этот вид еще не сыграл свою роль в его драме? Для обыкновенно верующих человечество - развлекательное шоу для неизменных небес. Но на самом деле это ведь человечество неизменно, и развлекаться, глядя на него - совсем нечем. Совсем.
Другие скажут, что человечество совсем не так случайно. Часть правды, как водится. Что оно - проявленная часть энергии божества, отнятая тем у себя во имя вполне определенных целей, ибо так возникает самостоятельная сила в войне космических сущностей. Самостоятельная - значит способная изменить игру, в которой играют вечные. Но вечные… сила их - неизменна, и выиграть никто из них не может. Человечество - это шах равновесию сил в космосе. Не мат, разумеется. В силу своей свободы оно движется скорее к деградации, чем к пониманию своего универсального значения. Оно и думать не думает ни о какой космической войне. Но тем не менее именно эта уязвимость и игрушечность делает его незаменимым игроком. Оттого война за души людей - это очень серьезно, это не лекарство от скуки вечности, не простое развлечение надмирных сил. Это возможность изменения судьбы самих этих сил. Малая непредсказуемая малость. Оттого можно не только сетовать на тупость людей, совершенно несомненную, но иногда и гордиться принадлежностью к людскому роду. Иногда гордиться, но все же оттого жизнь становится не так чудовищно бессмысленна.
Вы, Настенька, можете изменить ход всей грандиозной истории бытия. Думайте об этом всякий раз, когда засыпаете.
Всякое напоминание, всякий бой часов на заброшенной башне… (пусть даже и нет тех часов) - Отворитель. Индусы говорят - Аватар. Здесь, в России, называют по-другому. У тех же индусов он и человек, и колонна, и рыба. Все определяется целью пришествия в мир, и для нас сочетание природ Отворителя - произвольно, но эта видимость всегда устрашающе непонятна. Наиболее частое их сочетание в той истории, которая людям открыта (а открыта им только та история, в которой для них есть смысл) - богочеловек. То есть тот, кто рождается на земле, будучи уже рожденным на небе. Примеры, думаю, вам известны. Многие не переносят такой возможности, и они тоже правы. Серьезно воспринимая мир, ее невозможно перенести.
Финал этого мира вообще смешивает краски до белой. Одна белая стена - зрелище конца. Если в прежней эпохе состоялось несколько раз богочеловеческое явление (мы знаем несколько из них), то теперь речь идет о чем-то совсем невозможном. Но самое нереальное сочетание природ - не богочеловеческое. Эта смертельная пуля уже прижилась в человеческом сердце… и не изменила его. Самые яркие ожидания, которыми живет мир - ожидание бога для одних, для других же - ожидание дьявола. Приход Спасителя и приход Губителя. Они не случайности ради у всех религий по времени почти совпадают. Но тайна в том, что они не совпадают. Тайна в том, что враги ждут своих мессий по отдельности, но дождутся и те и другие, а придет один. Ждут они - одного и того же, но не подозревают об этом. Тайна называется - "Битва Зеркал", об этом как-нибудь потом...
У нового Отворителя одновременно и божественная и демоническая природа, как у прежних была божественная вместе с человеческой. Он устремится на землю выводить из плена к голубым звездам демонов и судить ангелов, ведь и те и другие не останутся неизменными. У твари все - до времени. Отворитель придет на землю, но на этот раз совсем не к людям. Но именно люди участвуют в этом его пришествии, могут участвовать - как соратники.
Он одновременно и собственное отрицание, но это безумный переворот в той истории, которой человечество не знает, но в которой играет решающую роль. Вы не догадываетесь, почему?
Но тогда получается, в Битве Зеркал воюют не темные со светлыми, и люди упустили подлинный смысл творения.
Все мессии, которых ждут здесь, на Земле - один. За исключением придуманных мессий. Но это уточнение к реальности не имеет никакого отношения, это просто нокаут человеческим фантазиям. Всем разом. И благочестивым фантазиям в том числе.
Повторю, это не ирония небес над растерявшимся человечеством, как подумают многие. Хороший такой постмодернистский ход в спектакле. Нет, все серьезнее.
Вот и все, Настенька, для начала. Признаюсь, внимание ваше было мне приятно. Очаровательно получается это у вас - занудам всяким внимать. Наверно ведь, половины слов не поняли… а все равно главное стало вам ясно.

Четвертая
- А откуда же вы знаете, что все именно так? - полюбопытствовала она тотчас же. Невозвращенцев люциферно улыбнулся:
- Начав вам отвечать, я с неизбежностью начну с тем вместе и проповедовать. До сих пор я этого удачно избегал - нет, я просто изложил вам некое вероучение - и сейчас совершенно не собираюсь отстаивать его истинность. Просто изложил, как профессора излагают. И не в истинности его дело, в вашем случае. Вы просто учитесь играть на моей доске, я полагаю. Ну так ваши впечатления? Эмоциональные впечатления, я имею в виду…
- Бред, - как честная девушка, призналась Настя, - ну ладно - самое страшное кощунство из всех возможных и невозможных.
- Уже неплохо! Да! вот именно, что самое. Ну а что до кощунства и бреда - так ведь это вековечные наименования истины в мире людей.
- Отчего же тогда печальники? Назвались бы богодьяволы и всех бы напугали…
Невозвращенцев картинно заглянул в окошко, обернулся и выдержал разом паузу и ее насмешливый взгляд:
- А все дело в том, что рассказанная тайна - самая неглавная из тех, что у меня есть. Она на самом деле просто пренебрежительно незначительна. В сравнении с оставшимися, разумеется.
Опустил гардины и задумчиво вздохнул, судя по всему, приближая окончание аудиенции.
- А что надо делать?
- Вот единственно верный вопрос, Настя. Но для начала вы должны не просто услышать меня, а сами догадаться, правда ли то, что я вам сказал, или я зачем-то обманываю вас. Видите, наверно, какие я силы прикладываю, чтобы казаться вам шутом, шулером и болтуном. Но нас учат только в таком тоне рассуждать на подобные темы, не сочтите меня за преднамеренного искусителя. И самое наивное (но верное) - попытайтесь сами найти вокруг себя подтверждения моих страшных слов… или их опровержения. Обещаю - либо то, либо другое там обязательно должно быть.
От кота чеширского осталась улыбка, а это немало. Теперь о ваших делах. Варожинский - придурок, как любой оккультист. Но он сыграл в вашей жизни роль маяка, роль неприметную и беспримерную. Неважно, кто ищет. Еще менее важно, кого. Важно, кого он находит. Может показаться, что я предлагаю примирить врагов во имя Одного, кого они, не зная, ждут. Но ничего подобного - говоря так, я становлюсь врагом и тем и другим. А вот пятая каста - изначально необходима для того, кто хочет быть больше, чем весь этот мир. Так становится ясно, едва вы вступаете на Путь. Печальники - взысканный пароль. Как вы сможете быть в одной игре с предмирными силами, но помимо их? Нельзя же ни с того ни с сего, просто так, обозвать себя силой "три". Нужен резон. И страшная тайна… разумеется, страшная тайна! Хотите коктейль "Отвертка"? - он уставился на нее насмешливо, - водка и два апельсина.
- Хочу, - Настя встала и подошла к тому же окну, что и он. Директор смешал нежную стихию с опасной и выжидательно взглянул на соискательницу получившегося.
- А еще я хочу спать, - сказала Настя.

И проснулась уже дома на следующий день.

Пятая
Ничего нового долго не случалось. Памиров по обыкновению своему укатился куда-то, оставив дома наедине с ней милого мальчика, Алешу Заечкина. Тому лет было едва девятнадцать, но он не то приходился хозяину дома сподвижником по непонятному делу, не то имел какое-то отношение к фирме, в которую были вложены деньги, имевшие к Себастьяну касательство. Подумав этакую многоэтажную мысль, Настенька ощутила головоболение, и думать вовсе перестала. Понимала она только, что Себастьян усердствует представить ей свою жизнь сущей банальностью, сводящейся в основном к финансовым отношениям и мрачно-грязным заговорам. Как-бы в противоположность всему услышанному ей на днях, в особняке по Калужскому шоссе.
…Она еще подозревала, что Алеша только и думает о ней, о ее теле. Слишком азартно бросался он в бесконечные суждения о ее больной и бесприютной душе, да о своей такой же, бумажной птицей летел исполнять ее прихоти. При том он явно понимал, что любой его шаг к Насте оказаться может и шагом на эшафот заодно. Памиров был безмерно зловещ для него. Что-то коварное было в самой настойчивости, с каковой Себастьян день за днем усаживал Алешу развлекать от одиночества свою юную подругу. Было в этом и что-то извращенно непонятное. Вряд ли он не понимал, что симпатия вспыхнет здесь неизбежно и неодолимо. Едва ли можно было сомневаться и в том, что Себастьян совсем не хочет портить жизнь своему юному соратнику по непонятному делу - он привязан был к Алеше. И оттого, вероятно, провоцировал их обоих - его и Настю - снова и снова.
Настя и сама ощущала жестокую приятственность от того, что по роскошной двухэтажной квартире повсюду были натянуты алешины нервы, ненароком их можно было больно задеть; она-то постоянно задевала. Ребенок краснел, сердился, путался с мыслями; и оттого, сам для себя незаметно, все больше и больше оказывался в плену настасьиных чар.
Алеша рассказал, как познакомился с Себастьяном. Хотелось ему, до невозможности, казаться подобно тому порочным - вот он и выложил, как в одну рекламную контору, где он старшему брату помогать подрядился на компьютере, обратился заказчик, озадаченный сделать ближнему своему черный пиар. Подлость, по-русски.
Пришел Себастьян во франтовском пальто черном да в шарфике, мрачно сел перед директором, попивая кофе без сахара, даже не морщась при том, по обыкновению.
- Я не знаю еще, как это именно надобно делать, - честно признался он, - но для начала мне нужны специалисты по монтажу картинки, я в этом ни хера не шарю.
Криминально-подростковая манера чайлд-гарольда изъяснять свои мысли никого не шокировала. Может им, чайлд-гарольдам, именно так теперь стало свойственно выражаться…
Директор выделил Себастьяну в подмогу Иру Каширцеву и самого Алешу. Как мастеров по динамическим изображениям. Та тоже была девушка-гений, специалист по движущимся в компьютере картинкам. Такие они натуральные у нее выходили, что того гляди с экранов повыпрыгивают. Себастьян был представлен им в качестве заказчика, в ознаменование чего состоялось формальное никчемное знакомство; все их попытки выяснить подробности предполагаемого заказа сначала не привели ни к чему. Они сидели с ним в одной из пустовавших комнат агентства, где Памиров продолжил почти молча пить свой кофе. Потом начал мрачно, безучастно, но и неотвратно заглядываться Каширцевой на коленки, тем обстоятельством оную девицу приведя в определенное смущение и забвение компьютерной терминологии. Диалог с заказчиком как-то угас.
- Вот что, дети мои, - молвил заказчик наконец, - до времени оставим наши дела как есть - нерешенными. Пойду я что-ли в Макдональдс есть какую-нибудь положенную гнусность. Через час придется мне сообразить, как и что мы будем сотворять. А через два подъезжайте по этому вот адресу, - и он протянул Алеше визитку с незнакомым именем, подставной какой-то своей конторы.
Макдональдсовская пища должна была изобретению гнусности способствовать, сообразил Алеша. Пока шли, Каширцева по дороге безостановочно говорила разные хи-хи про заказчика, отчего Алеша пришел к выводу, что она на Себастьяна, что называется, "мощно запала".
Когда они к указанному адресу прибыли, хозяин условно угадывался знакомыми очертаниями в завесе сигарного дыма. Еще в этом дыму он слушал неизбывный рев группы "Санкт-Петербург"; рев повествовал о превратностях жизни опустившегося мачо.
Памиров слушал такую музыку исключительно из своей утонченности.
Он был один; вернее, почти один. Впоследствии в небольшом помещении позади обнаружился его приближенный, или дворецкий, а вместе с ним - несколько бутылок белого калифорнийского вина. Алеша отметил, что Ира села перед Себастьяном именно как прежде, хотя и имела возможность выбрать десятки позиций, в которых многое недоступно было бы его взгляду. Себастьян даже не улыбнулся, просто потупил взор почти долу и начал излагать получившуюся идею.
Говорил он тихо и совсем будто безучастно.
- Сейчас, Алеша, надо будет тебе порочную девушку на Тверской снять, я профинансирую. После же сделай наложение в своем компьютере - такой вот телки в одной постели с господином соискателем. Сможешь?
- Динамику? На сколько?
- Минут на пять, не больше. Первая половина, соискатель, на видео у меня есть, перегони его в компьютер и запиши из двух одну. Потом через верного человека я это дело вмонтирую в сюжет его избирательный, в завтрашний эфир на девятнадцать двадцать пять по самому главному телеканалу. Еще, окажи любезность, купи билет один на вольный город Бремен, все.
- Билет? - переспросил Алеша.
- Ну ему человека-то своего придется с телевидения эвакуировать, - пояснила непонятливому Ира.
- Да, эвакуировать. Не то съедят его.
Памиров устало поморщился, что приходится объяснять, и добавил:
- Теперь дальше. Сюжет поставь в позах и движениях, Ирочка: девушка пристает к нашему дяденьке, а дяденька решительно отвергает самую возможность совокупления. При этом произносит вот что… (Себастьян протянул ей кассету) это его давешняя речь про нравственность. Голову иногда делай крупным планом, и пусть ее всю говорит. Там минуты на четыре будет, слов благостных. Девушка может вздыхать и плакать, больше ничего.
- Забавно, - рассмеялась Ира, - праведник будет.
- Да будет болван, как, впрочем, и есть. На деле он бы перетерся с ней непременно… он бы и с теркой перетерся, но так выйдет непостижимее. Излишняя правильность вызывает у людей короткое замыкание. Да и так отвязно никто еще конкурентов не сносил… чтобы девушка домогалась, а он ей в ответ речь читал. Сюрреализм какой…
Он ушел из комнаты, и Алеша начал собираться.
- Кощун! - раздалось из прихожей, - где это вино дурацкое, что Белла прислала? Надо барышню угостить…
Памиров вошел в комнату, еще более печально посмотрел на Каширцеву:
- Время у нас есть… Выпьем давай с тобой пол-масона…
Она ему улыбнулась.

Шестая
Кощун Амадеев был у Себастьяна на роли дворецкого. Уходя, Алеша видел, как тот, собой похожий на лесного разбойника тринадцатого века, видно не брезговавшего и людоедством, ввалился в комнату и поставил перед Ирой калифорнийского пол-масона. Сразу исчез.
Когда Заечкин воротился, Памиров целомудренно играл с девушкой в какой-то дум с двух клавиатур. Себастьян благожелательно взглянул на Алешу и даже засмеялся, узнав, что тому удалось снять барышню на Тверской, явив ее взору паленое удостоверение сотрудника американского журнала про профессиональное прожигание жизни. За возможность сняться для рукоблудливых янки русская девушка даже не взяла денег - видимо, руководствуясь соображениями духовности и милосердия. За все это Алеша дерзался пообещать ей большое будущее.
Заечкин отснял ее в профессиональной студии на Поварской. Оставшийся вечер они наблюдали, как Ира сводит щебечущую сентиментальную чушь особу, мечтающую возбудить миллион членов, с пафосным Тормашенцевым, говорящим ей:
- Нет! Не мысли о дольном! Ведь каждый в сердце своем, коли и склонен к пагубе, завянет смертию унылой и неизбежной…
Чуть не падающая оземь со смеху Ира предложила спустить соискателю губернаторского кресла штаны, которые он должен был под сей монолог поддерживать стыдливо, но Памиров предпочел, чтобы текст свой Тормашенцев произнес, стоя в плаще и гангстерской шляпе на разобранной постели, чтобы начинающая фотомодель бурно трепетала у его ног.
- Получится совсем по-невозможному, - заметил Алеша.
- Ничего, - отвечал Памиров, - будет он совсем как ангел с черным пистолетом.
Они оба остались в ту ночь у Себастьяна, причем, к изумлению собственному, в завершение столь чудного вечера с Ирой переспал не Памиров, а он сам, Алеша.

Через день аккурат в деревенский туалет закатилась звезда самого популярного в России политика, собравшегося уже было приносить присягу премьер-министра. Тормашенцев стал просто суперстар, но уже в несколько непривычном ему качестве - героя серии бесконечных анекдотов. Он лихо запил и грозил своим врагам всевозможными карами; да это ничего уж не могло изменить.
Себастьян устроил Иру и Алешу в фирму, с которой был связан, и теперь молодой человек часто бывал у него дома.

В словах Заечкина чудилось Насте такое обилие комплексов и такое желание их не замечать, что она даже смутилась, хотя еще недавно она сама не раз давала Алеше повод говорить на подобные темы так открыто и бесстыдно.
- Как это у тебя получается спокойно говорить об этом? - удивилась Настя, - я не скрою, я больна этим человеком, причем вовсе не в животном чувственном смысле. Он и вправду для меня слишком много значит. Но дел его я понять не могу, для меня это - несомненная низость.
- Мне тоже было непросто, - признался Алеша, - но, Настя, я всегда уравновешиваю то, что делает Себастьян, с недостоинствами его противников. Теперь уже все знают, кто был Тормашенцев, и, Памиров прав, единственный способ оставновить его был именно истерический смех, а совсем не пафосные опровержения.
- А его убийства? Что ты думаешь о Себастьяне? - едва слышно спросила она, но наивный и здесь оставался уверенным:
- Да… пять странных смертей на нем, знаю. От него же и знаю. Он не скрывается никогда от близких. Пять очень высокопоставленных господ, прекрасно охраняемых, к кому так запросто не проберешься. Никто не знает, как ему это удается… А я… я слушаю скорее сердце свое, Настя. И, как это не страшно для разума моего, оно не чувствует никакого протеста в присутствии Памирова.
- Очень странно ты это сказал, Алеша, - молвила Настя, - а ведь о себе хотела я сказать то же самое.

Седьмая
Она и вправду чем дальше, тем меньше понимала человека, который увез ее из Питера. Поначалу, было, тешила себя надеждой, что заполучила его сердце и с тем изменит его к лучшему… но теперь она уже не верила в такой расклад. Могло показаться, что именно Себастьян околдовал ее. Но Настя не упустила возможность трезво рассуждать. Здесь чары отступали, если и были они… Вот уж меньше всего приходился Памирову к лицу эпитет "таинственный". Безумно ясный и безумно непонятный - да, но таинственный - нет. Таинственность примиряла бы туманом это противоречие, Себастьян же являл миру свою двойственную суть с наглой откровенностью. Он был загадкой от начала до конца.
А вот изложенное г-ном Невозвращенцевым вероучение не показалось ей настоящим - скорее издевательской игрой, оправданием злодейства для плохоумных.
- Ну нет, - сказал ей один раз Себастьян, манерно пьющий свое вечернее шампанское, - где же в нем какое-то оправдание? Оно оправдывает единственно абсурд, ведь если главное в этом мире оказывается несущественным, то случайное, мельком замеченное или незамеченное совсем, означается главным. И при том преступление - лишь цена за право видеть больше. Быть, понимаешь ли, проклятым.
Настолько было видно, что он издевается, что Настя едва не ударила его со всех сил. Но это был бы ее проигрыш; а она уже понимала, что дело вовсе не в склонности его к злодействам (ее вовсе не было) и не в желании искать псевдоумную муть для их оправдания (желания оправдываться было у него еще меньше). Одно время она даже подумала, что все это - антураж для спектакля, коему она единственный созерцатель.
Себастьян догадался об этом ее подозрении: отчего долго и мучительно улыбался ей в лицо.
- Вот уж что я докажу тебе на раз-два, так это абсолютную свою несклонность ко лжи. Только ты сама уверена, что готова смотреть?
- Наверно, - ответила Настя, - мне страшно, я боюсь оставить тебя и проклясть - я и себя прокляну в тот же день… раз жизнь моя по-любому сломана, с тобой или без тебя. Я не понимаю, как ты можешь. Значит, я самого тебя не понимаю. Поэтому я должна увидеть… чтобы, скорее всего, и тогда не понять.
Ей показались эти слова совершенно мертвыми, ненужными. Она раздраженно отвернулась на секунды четыре.
- Это был лишний вопрос. Ты ведь знаешь, я пойду с тобой. Потому что знаю - зачем.
- Будь по-твоему, - ответил он.

Никто из них не уточнил день, когда это случится. Когда Настя осталась совсем одна, это случилось как-то в среду, со скуки она взялась вспомнить весь разговор в эклерной "Бубонная чума", что у Невского проспекту, в столице.

Восьмая
… - Скажи, и я сам уйду. Сиди тут одна со своими кошмарами. Потом: тебе хотя бы интересно, прости за столь неуместное слово?
Она молчала. Сказанное стоило обдумать, прежде чем устраивать девичий визг. К тому же, попрощавшись с хорошими манерами, рассиживая с оккультными убийцами в эклерных притонах, смешно ни с того ни с сего начинать вещать о Морали.
- Я готова говорить об этом, - сказала Настя.
- Вот и солнечно.
- Одно условие, господин Памиров, - сразу же добавила она, - я слушаю, только если вы немедленно ответите мне, что там за главная идея бытия у вашей безумной пророчицы была…
- Безумная пророчица, - он широко улыбнулся, - мне нравится, как ты сказала. На самом деле Аглая - разумная девушка, очень разумная, радость всех печальников. Ну хорошо, я скажу. Аглая ответила тогда дословно так (только условилась наперед, что объяснять ничего не станет, сапиенти сат, и я не буду тож, потому как ты и есть, наверное, тот самый сапиенти):
"Когда летаешь, лучше не вспоминать о земле. А тот, кто на земле вспомнит о Небе, тоже может разбиться..."

- Это лучшее, что я слышала в своей жизни, - внезапно и изумленно выдохнула Настя, чувствуя себя будто сорванной порывом шквального ветра с небоскреба. Ощущение было убийственно прекрасным и совсем ей незнакомым, она только догадывалась о чем-то подобном… по снам. Как будто нежданно нагрянули в ее сердце потаенные сны, да все сразу - сны, что безумно волнуют сердце прибоем и никогда не возвращаются, даже не вспоминаются, и только помнишь - там, в них, было ведь, было что-то ясное, нездешнее, настоящее.
Она посмотрела на него снова. Злодей явно пришел к ней не с той стороны, как казалось только что… Но зачем… Зачем же так больно и глупо…
Настя ударила столовым ножом по рымке шампанского, снося ей голову. Эксцесс был не очень в ее правилах и совсем против ее намерений, оттого эффектно удался.
- Вот так я решила, - сказала она, - не слышала еще твоего вопроса, но отвечаю "да". Правда, с одним условием.
- Вот так, значит? - лениво спросил Себастьян, стараясь напоминать сдувающийся шарик, - чем-то я тебе понравился?
- Главным. Ты - неслучайный. Что до остальных, то с ними меня вечно мучают сомнения.
- Стало понятно, - признал собеседник.
- Я отдаю тебе свое настоящее, но взамен хочу - твое будущее. Ты не будешь убивать…
- А чем отыгрывать? - еще раз поинтересовался он.
- У меня есть только мое будущее, наверно, - мрачно и смело посмотрела она ему в глаза, - либо ты не будешь убивать, либо будешь убивать вместе со мной. Ты, верно, азартен.
- Нет, совсем не азартен. Но я верю Судьбе. Я согласен. Три гейма игры, один ты играешь по моим правилам, один - я по твоим. Третий играем без правил, по воле волн. Как пойдет. Убедивший другого в своей правоте забирает проигравшего в свой мир. Все.
- Все! - согласилась Настенька и снесла голову второй рюмке.
- У тебя здорово получается с ножом, - заметил Себастьян.

Время пошло.

КРОВЬ ИДЕАЛА

ДАЛЬШЕ