КРОВЬ ИДЕАЛА

1. БЕЗВОЗДУШНЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Первая
Совсем даже теплый вечер не обещал ей безтрепетности. Происшествия минувших недель порядком утомили; казалось, уж нет из них выхода. А впрочем, слишком привыкла она к разболтанному дрожанию нервов, отчего даже желание успокоиться вроде как оставило Настеньку в покое. И только отметив, что у нее самым неприличным образом нервны руки, она схватилась о парапет Фонтанки и обманула невесть кого, будто задумалась о пути до ближайшего кафе; благо до любимого ее было - рукой подать. Едва ли больше ста шагов.
Вот как кстати пришлось сюда, подумать бы Настеньке. И беспокойства ее не стоили ее спокойствия, и визит сегодняшний к LV совсем не требовал поспешать так откровенно. Юной девушке опоздание, самое вызывающее, все же больше приличествовать будет, чем такое вот поспешание, вызывающее исключительно болезненно неестественный румянец на щеках.
Фонтанка уже поила ее далью, текла со скоростью воды в ближайшую будущность, изредка ударом весла подгоняемая. А из кафе Дамьям доносился приторный нелюбимый ей кофейный запах, что однако сейчас успокаивал, можно сказать даже - усыплял. Ведь он был ей все тот же, что был раньше. И раньше и дальше, будто свидевшись нечаянно, обнимались они здесь на самом берегу Фонтанки; ее раньше и дальше. Ах, подождет он этот LV, все равно он так славно это умеет… Она отпустила парапет и направилась прямо к кафе.
Раньше она бывала здесь едва ли не ежевечерне, всегда одна. Дамьям был ей тайной, никогда она не забредала в него, окажись здесь рядом с подругами. Ее собственной тайной он был, такой, о которой никто не знал - сном.
Любимое место у окна. Беззвучный романтический сплин с запахом кофе. И все же руки ее дрожали, пусть незаметно для окружающих, но ведь она никогда не обманывала себя… Она знала, что скоро ее неровное дыхание будет напоминать приступ, если так дальше... Чем успокоиться, если всего еще двадцать минут тому назад смотрела она в эти безразличные глаза… - а теперь боялась дышать?
Можно, конечно, до темноты так просидеть. В темноте не страшно. Не страшно.
В темноте не страшно.

Очень смутно помнила она мир вокруг. Смутно помнил ее мир. Звуки поблизости слышались едва ли, запоминались и не в пример тому отдаленно, словно были совсем уж не те. Настенька сидела в своем чарующем забытье, не считая времени и не глядя вокруг. То, что ее не замечали, было продолжением собственного оцепенения; она стала невидимой в мире, которого не видела. Пыталась отвлечься на второстепенные вещи: вот будто художественная полоса пыли на стекле, вот кусок газеты на соседнем столике, музыка на назойливой громкости.

Еще много что случалось этим вечером в Дамьям, но она слышала все лишь об одном. Одно воспоминание было и музыкой вокруг, и обрывками чужих нечаянных фраз. Совсем к ней не относившихся, разве только тихим ветром с Невы. Все вокруг говорили о смерти, словно знали.

Вторая
- Милостивая государыня, - обратился к ней назойливый половой с кренделями, - вам бы еще кофею не хотелось?
- Может, и так, - согласилась она, - а который час?
- Уж четверть седьмого без малого, милостивая государыня.
- Тогда нет, - быстро ответстила Настенька, и убегая, бросила на стол деньги, как если бы хотелось ей бежать быстрее, без надоевшей поклажи.
У реки было совсем уж вечерне, ветер недалекого неба дыхание напоминал. Первые фонари отражались в неровной мрачной воде, собой дразня несостоявшихся утопленников.
Она несколько шагов торопливо прошла в сторону недалекого Невского, когда услыхала: ее окликают. Как нелепо… но вечно в опасные минуты она не боялась; никогда не боялась, когда не думала бояться. Даже обернулась слегка манерно - совсем не такою смотрелась она лишь только что, вязнущая в своем страхе в Damyamm.
- Я даже имя ваше наверняка знаю, - сказал ей весьма сомнительного вида незнакомец - уличный фланер, судя по всему. Но не обыкновенный, поняла, почувствовала она ту же минуту.
Даже во сне никогда не вздумалось бы ей разговаривать с такими, но здесь был не сон.

- Кто это вы еще? - неожиданно для себя самой мрачно изрекла Настенька, да так, что даже собеседник будто как смутился. Странное построение фразы явно искупило собой неестественность обращения юной барышни к позорищу, принявшему облик человеческий.
- Праздный прохожий, думаю. Заблудился. Имя мне Себастьян Памиров, а вот вы - Настя, так сильно подозреваю.
- Да, - ответила она, - и что же?
- Имя, говорят, судьба, - ответствовал самоназначенный Себастьян, - я их отгадывать обыкновенно умею, имена. Знаки еще, коварного зодиака. В остальном вот только совсем я вроде больной.
- Печально, - но ведь ей не такими представлялись уличные фланеры. Этот был и безжалостен и беззащитен, недобрые его глаза признавались словно бы в небывалом могуществе, но при том так утомившем их обладателя, что лучше бы сменить такое всевластие на туберкулез.
- Сменить бы мне такое всевластие на туберкулез, - сказал тотчас фланер, и добавил: - и то не так паршиво будет. Поговорите со мной, Настя. Я ведь здесь вас искал, по правде говоря.

Третья
- Что же случилось с вами? Чем вы больны? - Настя все же продолжила разговор, начавшийся так неправильно.
- Болезнь моя душевного свойства, милая девушка.
- Вот еще раз услышу от вас подобную вольность, ни за что не стану с вами продолжать разговаривать, как не просите, так и знайте!..
Он словно бы улыбнулся, но отступил на шаг и склонил голову.
- Я не для того заговорил с вами, чтобы вас прогневить.
- Вот и хорошо, если так…
- По правде говоря, если и вправе был я на что-то рассчитывать, так это на сочувствие - в сочувствии же есть только доля милосердия, каковое стоящий выше неизбежно обязан чувствовать к тому, кто ему не ровня. Это чувство скорее сродни презрению, во всяком случае, оно столь же жестоко. Но то не ваша жестокость, а неизбежная жестокость самой жалости. Для вас же оно доброта… Но на такую долю доброты вправе рассчитывать любой, хотя бы и прокаженный…
- С чего бы это? - удивление Настеньки казалось несколько вызывающим, если не вовсе оскорбительным.
- Ко всякому живому существу вы отнеслись бы так, даже к собаке.
- Я не о сочувствии. Ведь с ней я не стала бы разговаривать.
Себастьян вздохнул, с видом утомленного превосходства. Утомляющего превосходства. Она не видела его причины, но все же не могла в нем ошибиться.
- Видно, вы не понимаете, что я не прошу у вас ничего и не уверяю, будто вы обязаны мне какой-то услугой, даже разговаривать, - в последнем слове его уже явно чувствовалась язвительность, - однакоже вы не можете отказать мне в праве надеяться на что мне угодно. Но оскорбить вас мои желания едва ли способны и уж поспешу поручиться за их пристойность.
- Вы слишком спешите, - холодно ответила Настя.
- Вы тоже опаздываете, - как ни в чем не бывало ответствовал он, - так позвольте мне позволить себе вас немного проводить. Совсем немного, наверное. Здесь опасно: я это в самом широком смысле говорю. Не поручайтесь за будущее, не пренебрегайте ничем, что звучит и смотрится странно. Может, я могу защитить вас. И сделать смерть тому, кто вас огорчает…
- Лучше нет, - холодно сказала она, и обернулась. Тогда сзади раздался все тот же немного насмешливый голос:
- Лучше будет да, и поверьте, слушать меня вам будет забавнее, чем в воспоминаниях прятаться. Сегодня ваш день, обязан вам это сообщить. Хотя и думаете вы совсем о другом, в сердце почитая себя за разнесчастную. К несчастью вы, надо признать, резво бежите - да вот, к счастью, опоздаете.
- Вы умеете говорить загадочными поговорками, - снисходительно обернулась она, - и куда же, по-вашему, я бегу?
- Меньше всего хочется вам, чтобы я знал это. Оттого почту за должное промолчать. Меня просветили, что так называемые прямые вопросы доводят до закоулков. Хотите, помогу выйти вам из закоулков? …А Невский, по-моему, вон там, - он указал ей щедрым жестом верное направление, - считайте, что нам запросто по пути. Вон сколько невзрачных созданий идет вместе с вами, вы же терпите их оттого лишь, что они откровенно не набиваются к вам в провожатые. По пути - это так мило, загадочно. И мне действительно на Невский надобно… Терпеть, не замечая - что за благодать! Так и мир бы исчез по вашему мановению, коли исполнял ваши причуды. Вы ведь хотите сейчас остаться совершенно одна… Подумайте, как страшно было бы вам стать волшебницей, не умеющей справиться с постоянно сбывающимися желаниями - не успеешь подумать какую-нибудь нелепицу, как тут же случится она? А как возвернуть обратно тоскливую истину обыденности?
- Верно, вы умеете разговаривать. Отчего же не на приеме светском, а у фонарей Фонтанки?..
- Потому что не очень светло здесь, - ответствовал Себастьян, - некто сказал мне, что я не очень-то смотрюсь в парадном свете. Вот и следую совету. Следую, отметьте, по пути с вам.
- Кто же столь нелицеприятен? Неужели вас дама сердца так огорчила?
- Несказанно огорчила, - раздался ответ, - ведь именно в этом самом свете предстоит мне сегодня пред вами предстать. А сказала это барышня замечательная, как и вы, Настя. Давайте я вам про нее сейчас же расскажу… А вот уверенность моя в том, что вы будете меня слушать и не обратитесь немедленно же к Платону Степановичу с просьбой несколько затруднить мне движение рук…
Настя смутилась. Она только мельком и вполне равнодушно, можно поручиться, посмотрела на городового, к тому же вовсе не знала она, что величают его Платон Степановичем. Но представила вдруг именно это: как незнакомцу заламывают руки. Даже подумать не успела об этом попросить.
- …я обещаю остановиться, едва только вам станет неинтересно. Вот и все.
Настенька резко и рассерженно остановилась.
- Вы гипнотизер, наверное? Я слыхала о таких - и знайте, я ничуть вас не боюсь.
- Знаю, - откликнулся Себастьян.

Четвертая
По всему выходило, что слушать его было любопытно и навряд ли оскорбительно - в самом деле, она и так с ним уже говорила, да и шел он с ней, независимо от ее желания, вот уж несколько минут.
- Звали ее Аглая, - начал несколько торжественно Себастьян, - имя это греческого происхождения; а то, была бы она сама простого происхождения, быть ей Глашей.
Но она была очень непростого происхождения, с прошлым - туманным, как будущее.
- Рисованный оборот, - восхитилась Настенька почти искренне.
- О, спасибо. Но она была превыше фантазий.
Аглая говорила, будто люди неверно понимают смысл самых простых вещей, и оттого что поколениями к тому приучены - неспособны даже отличить белое от белого.
- Второе словесное изящество…
- Нет, не второе. Это ведь ее слова. К примеру, говорила она, будто окрест ее не христиане, что бы при том сами не думали, ибо крестятся крестом, а не водой; само же крещение не полагало креста - а полагало воду. "Ибо погружение". И Аглая сказала, что крещены лишь утопленники, причем посколь речь Писания смутна и туманна и многократно предполагает символы и с ними сходные уподобления, верно было бы говорить об утопленниках не только в прямом, но и в аллегорическом смысле, оттого столь часты в упоминании те, кто находится на дне и в смысле греховных свершений и в смысле жизненных возможностей, кто зол и беден. Когда же возразили ей, что среди утопленников встречаются по большей части самоубийцы, что грех едва ли не больший для крещеной души, она ответила: а вот кто душу свою погубит, тот ее спасет. И добавила: верно, самоубийцы. И тихо сказала: ну, нечаянные самоубийцы.
- Не всякой девушке свойственны изощрения богословские. Но ведь и не всякая имеет к ним интерес.
- Она совершенно не интересовалась богословием. Но у нее был обет.
- Обет?
- Она обещалась всякому ответить правду на его вопрос. Всякому. И на любой.
- Так она отвечала?
- Да. И только правду. Я говорю, как несовершенное создание, разумеется, лишь о тех случаях, где ее правдивость можно было проверить. Где она не могла знать отгадки заведомо.
- Но, - заинтересовалась Настенька, - о таком феномене неизбежно многие бы знали.
- Могли знать о нем только случайно. Ее обет был отвечать правду, но она не обязана была всякого наперед предупреждать о таковом своем умении.
- О чем же ее спрашивали?
- Ну разумеется, о полной ерунде. О том, где спрятался белый котенок Феба, кто убил третьего дня полковника Зверищева, чем кончатся очередные франко-германские разногласия, каковы были последние слова Наполеона, кто отравил Александра - правда ли, что Роксана. Просили ее стихи читать на персидском. И персы удивлялись ее словам, только отказывались переводить русским - на них-то ведь не было обета говорить истину. Так что ее дар проявлялся в основном в области юриспруденции и девических игр со спрятанным котенком, однако с нею рядом вились оккультисты и прочие мошенники спириты, оттого были и религиозные вопросы. Аглаю спросили однажды, как решить древнейшее восточное противоречие о свободе воли и одновременной ей ответственности нашей за свои поступки с тем, что все земное действо заранее предопределено Создателем. Это, говорили, не может быть правдой одновременно.
А она сказала, может. И что небом сотворено много больше действий, чем мы совершаем. Вернее, все, которые только могли бы совершить. Это как бесконечные развилки в японском лесу. Вот есть сейчас у вас возможность не слушать меня, есть возможность слушать, есть возможность позвать городового, есть убежать, есть броситься в реку, а есть улететь по воздуху, есть и вовсе неприятная возможность попасть под какую-нибудь нечаянную лошадь… да, осторожно, - и он слегка оттащил Настеньку в сторону от Невского, по которому вдруг на опасной близости от тротуара пронеслась автомобильная машина, - и все эти возможности - уже сотворенные. Они существуют как сценарии. И все последствия того грядущего, каковое эти поступки предполагают - тоже уже существуют. Мы выбираем, но из предопределенного. Свобода воли наша делает нас ответственными за выбор, а выбирать всегда есть из чего, поэтому мы повинны отвечать, как если бы творили свои поступки сами. И Аглая сказала, что мы не творим жизнь свою. И не получаем в подарок. Просто берем взаймы. Вы понимаете?
- Это не так уж сложно.
- Да совсем это несложно. Кстати, ответ ее необходим был вовсе не для решения каких-то там жизненных дилемм. Просто Петенька, олух окаянный, проваливал какой-то очередной экзамен не то по Клименту Александрийскому, не то по каким-то восточным учениям о метемпсихозах, вот и надумал насочинять что-нибудь оригинальное.
А однажды ее попросили назвать высшую истину. Аглая отвечает, нельзя назвать то, что не произнесено. Раньше не произнесено. "То есть высшая истина не произнесена на земле, ни разу?", спросил граф F**. "Да", сказала Аглая. "А вы могли бы?" "Как и все остальное". Только назову словами я ее сама...
- И сказала?
- Разумеется. Очень милую вещь сказала.
- А какую? - радостно, как ребенок, спросила Настенька.
Собеседник встал и холодно посмотрел на нее.
- Вам не кажется, что вы пришли?

Пятая
Они стояли прямо напротив дома LV. Оказывается, он знал, куда она направлялась. Ничто иное, это напугало ее более всего. Теперь уже она начала понимать, что собеседник все это время вел ее, она же вовсе не смотрела за дорогой. Ах, вот как, оказывается… Впрочем, времени нет думать, да и пустяшное это занятие, совсем проигрышное.
Когда вот так непонятно, все же лучше не бояться. Все равно не бояться, хотя бы из поперечности.
- Зачем это все? - с изрядной долей мрачности спросила она.
- Не бессмысленно, - заявил ей собеседник. - Мы пришли; вы теперь больше не торопитесь?
- Охотно дослушала бы вашу ерунду. Да, видно, вы раздумали болтать.
Он будто перестал обращать на нее внимание. Задумался о чем-то своем странном. Потом:
- Вы опять за свое, несказанные подозрения возбуждаете. Я не соблазнитель, не преследователь. Не считайте меня за чтеца мыслей, да про LV вы и не думали вовсе. Так что я все знаю, но не с ваших раздумий. Мне просто так вот - всегда - все о людях ясно. Хочу и знаю, очень все просто.
- И что вы хотите теперь?
- Верно, чаю хочу. Место недалеко знаю. Подымайтесь и спуститесь через полминуты, недолго.
- У меня обстоятельный…
- Это уж вряд ли, Настя. Вы скоро обернетесь.
- Как знаете, - ей надоело препираться с наваждением.
Через пять пролетов поднялась она, иногда вздыхая. Стены парадной всякий из пролетов повторялись однообразными злобными словами, привычными для петербургских парадных. Запомнился ей как кровью написанный "make him death". Оттого наверное, что всякая корявость нервирует не только слух, но и внимание. А наверху почти вернулось к ней желание расплакаться, но и силы не возьмись откуда пришли обратно. У двери она остановилась на малое мгновение, смахнула со лба локон упавший, заодно с сомнением, и вошла.
Дальше было как в дешевом романе, каких полно лежит на Невском, в цветных кричащих обложках, да все с мерзкими названиями. Что-то про сыщика Пюро, или комиссара Мигрень. Настенька однажды читала даже Агату Кристи, и заметила со смущением - стоит ей взять в руки подобную легкомысленную книжку, похожую на закладку, как все вокруг ее начинают кричать и заходиться в истерике. Смешило ее подобное обстоятельство несказанно.
А от LV осталося воспоминание. И труп картинно раскинувшийся в кресле, с безумным взглядом на восток.
- O my god… - прошептала Настенька, чтобы не сказать хуже.

Настя бежала вниз, где ждал ее Себастьян.
- Будем пить чай?
…

Шестая
"Бубонная чума" - означено было на безродном домишке, притаившемся за одним из околоневских проулков. Она часто гуляла в таких во сне. Эклерная, что ли.
С улицы пахло сыростью. С тех пор, как городской глава отбыл в Кенигсберг да так и не вернулся, в городе словно прекратилось всякое созидательство, замерли честолюбивые прожекты. Даже Олимпиаду передумали приглашать. По простоте душевной, Настенька не следила за хитросплетениями столичной политики. Одно было ясно: от Олимпиады будут негры, и много. Она их боялась, хотя считалась девушкой свободных взглядов. Но в глубине души она желала видеть негров счастливыми и свободными где им взбредет в голову, но не в Санкт-Петербурге. Да, она и подруги ее вполне снисходительны были и к лицедейству Эдди Мерфи, и к рваным песенкам рэпперов, повадившихся было быть и белыми, как тот пацанчик с именем, что не упомнишь…
С чего бы это я задумалась о неграх, спросила себя Настенька. Ах, вот с чего. Про Олимпиаду вспомнила. Странно, что о медведе летающем - нет. Все веселей было бы.
…Какой красивый наш Петербург. Пусть улицы совсем не метут и мостовые износились. Зато он город Вечности, не иначе. Суженый фортуны.
Собеседник молча пил третью чашку чая, полуслышно напевая печальный мотив.
- А правда красивые слова: сделать ему смерть?
Ей стало холоднее, она еще не поняла ничего… или, против того, слишком много поняла. Подняла глаза только…
- Вопросы есть у тебя? - спросил наконец Себастьян.
- Да. В парадной написано было…
- Ага. По-ангельски.
- Ты…
- Ты невнимательна. Я с самого начала это сказал. У Фонтанки еще.
- Что тебе от меня надо? - наконец освободившись от бремени условностей, она закурила.
- Для начала отвечу на вопрос, хоть и не задан он. Думаешь, это я завалил того доходягу? Ты, кстати, следы насилия на его бренной субстанции обнаружила?
- Я не смотрела…
- Хотя бы и смотрела. Их там нет.
Она знала, что он не выдумывает. Но тогда…
- Откуда ты знал? Он сам умер? Откуда ты знал?
- Сложно. Я не причинил ему смерть, но я ее позвал. Я ее сделал… Чтобы убить, не надобно дотрагиваться руками. Зачастую и лицезреть жертву - излишняя деликатность.
- Как куклы вуду? - Настенька почувствовала неодолимое желание заснуть, прямо тут, хотя бы и в его объятиях, - ты умеешь волшебство?..
- Вот! - обрадовался Себастьян. - Считай меня за оккультного киллера, все не так банально.
- Магия?
- Ты называешь это магией.
Настя мрачно глянула на него, отвернулась:
- Киллер - значит ты нанят?
- Честно говоря, из личных соображений я бы его не тронул. Это, вестимо, долг.
- Какая странная гадость, - с выражением произнесла Настенька, - одного не пойму: зачем ты мне все это рассказываешь?
- Не специально, но неотвратно. Я отнял у тебя встречу с этим замечательным человеком, - он закурил тоже, - тебе срочно надо было снять рем, это болезненно, боятся все же разномастные целители оказать клиенту непосредственную, пустяшную при том, услугу.
- Снять рем…
- Именно, Настя. Покойный был большой специалист по устранению навязчивых образов, происходящих из нежелательных воспоминаний. Причем воспоминание не устраняется физически, структура головного мозга не страдает. Так ведь недалеко было бы и вовсе с ума сойти. А он действовал деликатно, просто тамблер давал, маячок в сознание. Оно как бы гасит воспоминание, снимает с него всякие эмоции. Ты ведь слышала про нейролингвистическое программирование… да? Хотя, девочка - проще было б тебе пойти к священнику.
- Это чтобы под безмятежным небом еще раз прозвучала утешилка про белого-белого бычка… Или ягненка.
Себастьян глянул на нее удивленно и недовольно.
- Ты на боженьку-то смотри не наезжай!
- Да нет его никакого, боженьки-то.
- Это еще не повод на него наезжать.
И отвернулся себе в сторону, рассматривать посетительницу, только было вошедшую. Кобелино напостелитано.
Настя отвернулась машинально в прямо противоположную сторону, рассеянно осматривая окружающих. Взгляд остановился на трех девицах, по всему виду, лицеистках выпускного класса. Как ни было это странно - думать сейчас о моде, она отметила, что кислотная мода со всей ее обжигающей взор яркостью ушла, по видимости. Ей могло показаться скорее, что вернули ее в восьмидесятые, которых она почти не застала. Девицы-то были вполне никакие, отметила она с непроизносимым удовлетворением. А вот к таким ботинкам серые цвета…
- К ним лучше бы пошли твои бордовые джинсы, Настя…
- Ты все-таки читаешь мысли! - она снова обернулась к нему. Вообще, вела себя скорее соблазнительно, чем испуганно: она это умела. Вести себя как угодно: только не так, как следует.
- Просто ты смотришь так выразительно, что все мне ясно. Знаешь, порой можно все читать по мыслям, которых нет. Которых ты бежишь. Их отсутствие завораживает, до крика. Твой страх тем и всевластен над тобой, что он не в тебе.
- Ты знаешь, о чем я боюсь помнить. Ты… Да, ты прав, я очень очень оступилась. Это ведь…
- Да перестань, Настя. Ты ведь страха боишься, а не самого того, что сделала…
- Знаешь, что я сделала?
- Чего же трудного в том, чтобы это знать. Да мышку ты маленькую дверью насмерть задавила, ясный свет.

Седьмая
Она смеялась так, что ей самой стало жутко. Посетительницы отодвинулись от них, и мысли не тая улыбаться нелепому поведению рядом сидящей девушки.
- Да, ты прав, - сказала Настенька сквозь ха-ха, - думаешь, я с ума того?..
- Я больше тебе скажу, - продолжил собеседник, - уж если я лишил барышню целителя (хоть был он придурок, прости господи) - я обязан ей его теперь заменить.
Она раздумала смеяться и заслонила его лицо ладонью.
- Отстань. Ничего ты не обязан.
- Ошибаешься. Я знал это еще до наших разговоров. Твой кошмар - пустяковый, и снимается он просто.
Себастьян рассуждал на редкость спокойно, будто умалишенный.
- Проще поверить мне, с которым ты худо-бедно с полчаса уже знакома. Тому, кто рассказал тебе странностей не меньше чем на полкило. Чем какому-то чердачному алхимику, к тому же мертвому.
- Как мне перестать думать об этом?
- Как перестанет тебя тяготить убийство? Чтобы забыть о мышке, убей человека. Необыкновенно полегчает…
Настя стукнула кулаком по столу, Себастьян мгновенно отреагировал:
- Нет, не издеваюсь. И я не идиот, это тебе уж и так доподлинно известно. Кажущаяся простота решения обманывает массового взыскателя благодати. Вот и все.
- Нет, ты тронутый. Чтобы освободиться от какого-то кошмара, я должна лишить жизни…
- А с чего ты взяла, будто люди нужны для того, чтобы жить?
Настя пристально смотрела на него. Он держал взгляд. Навряд ли она могла представить более холодный и необъятный страх, чем тот, что был в нем. И от этого ей стало спокойно. Себастьян продолжил, не смутясь:
- Пусть не смущает тебя роль судии. Чтобы ты не переживала, я укажу тебе на того, кто все равно умрет.
- Как - все равно?
- Я покажу тебе приговоренного. Если ты не кончишь его, то - обещаю - это сделают другие. Есть те, кому написана такая смерть. Это не только нас избавляет от них, но и их самих - от чего-то более страшного, чему и названия-то нет. Облегчить их посмертную долю может лишь тот, кому убивать страшнее, чем быть убитому. Кто от одной этой мысли готов выкинутся из мира. Ты такая, Настя. Ты идеальный убийца.
- Потому что не хочу убивать?
- Потому что панически не хочешь. Это - не по тебе. Оттого ты идеально наточенный клинок в руках Провидения. Ты ведь и денег за это не возьмешь, так? Ты это сделаешь за благодарность, его благодарность: он благодаря тебе узнает, есть что-то воздушней жизни… Не смей кидаться эклерами! - он молниеносно схватил ей руку за запястье и сжал ее одновременно сильно и нежно до птичьего трепета.
- Скажи, и я сам уйду. Сиди тут одна со своими кошмарами. Потом: тебе хотя бы интересно, прости за столь неуместное слово?
Она молчала. Сказанное стоило обдумать, прежде чем устраивать девичий визг. К тому же, попрощавшись с хорошими манерами, рассиживая с оккультными убийцами в эклерных притонах, смешно ни с того ни с сего начинать вещать о Морали.
- Я готова говорить об этом, - сказала Настя.
- Вот и солнечно.

Восьмая
Милая мама,
Обстоятельства неотвратимо складываются так, что пренебрегая всеми нормами приличия я покидаю родительский дом без объяснений и обещания вернуться. Судьба нелепо вертит нами: ты знаешь. Поверь, такое решение наитог окажется лучшим - если учесть все возможные последствия моего отказа от сумасбродства, моего безумия. Но только раз открывается в моей обыкновенной судьбе окошко Неизведанное - пусть мне и страшно. Зато никогда больше не буду я читать о страстях и любви в дешевых книжках.
Раньше только занудство их и крайняя неизобретательность претила мне сохранять серьезное выражение лица, теперь наоборот. Я сама теперь такая стала. Пусть тому безумию ценой моя беспечная жизнь. Прости за сумбур - и прощай.

Твоя вовек,
НАСТЯ

Санкт-Петербург, августа одиннадцатого, года 1996.

- …Первый два одиннадцатый! Третий путь! Отправление через пять минут.
Они шли неспешно вдоль путей Московского вокзала, и Себастьян продолжал учить ее правильно заметать следы. Как высмотреть слежку. Как уходить ее. Настя помалкивала, только иногда ловила слезу шелковым платком, да так, чтобы тот не увидел. Он не видел: так увлечен был свои рассказом, что вообще никуда не смотрел.
- Простите, барышня, - обратился тут к ней служивый с чемоданом, - третий путь не подскажите где?
- На месте, меж вторым и четвертым, - ответил за нее спутник, отвернулся и продолжил, - любой угол - вернейшее место подстеречь хвост… Быстро за стену, и тогда…
Слушая его, она уже умело смотрела незаметно по сторонам и прекрасно видела, что служивый тащится следом, разглядывая их как-то подозрительно.
- Ты видишь? - шепотом спросила она Себастьяна, уверенная, что он пренепременно поймет.
- Ну конечно, - и он продолжил описание способов прятаться в незнакомых переулках, - впрочем, что ты о нем думаешь?
- Вполне обыкновенный тип, тоже в Москву… Плебей, кстати.
- Ясное дело, плебей. Звать его Владимир Христофорович, фамилия - Камышов. Трудится на ниве, как не странно, Настя, народного образования - в прошлом художник, теперь детишек достает. Охочь до женщин, в рамках дозволенного. Главное - не оставить о себе дурных воспоминаний. Ежели кто думает о тебе плохо, это тебе же незаметно портит жизнь. К тому же, плохие мысли создают кометный поток сплетен, рано или позно накрывающий их объект. Замечала? - совершенный человек не тот, о ком не ходит дурной славы, а тот, о котором просто невозможно сказать что-нибудь плохое, каким бы сучьим хвостом оный на самом деле не являлся бы… На запястье - татуировка, мечта - уехать в деревню с какой-нибудь Варварой, не решил еще, с какой. Найдет же Василису. Василиса Антипова работает в пресс-службе Юрбэнкс Корпорейшен курьером, посещает курсы машинописи, лет ей осьмнадцать. Поверхностна, но не глупа. В душе проклянет день знакомства с субъектом. Но это будет потом.
- Почему же он в форме? - единственное, что могла возразить Настя на весь раздавшийся словопад.
- Демобилизован с фронтов Афгана, - лениво ответил Себастьян, - лет пятнадцать назад. До сих пор не уразумел, с чего вообще туда попал. Все остальное в его экзистенциальной рефлексии стоит по местам. По описи. Эй, Христофорыч, присоединяйся - девушка тебя все равно признала, не таись хвостом по теням.
- Позвольте представиться, барышня. Ваш нечаянный спутник.

Девятая
Христофорыч оказался профессионально подготовленным пассажиром, готовым в совершенно небонтонных условиях ломать грубыми руками курицу и разливать по пластмассовым стаканчикам злобнопахнущий коньяк.
- Вот оно и ладно, - поговаривал он, как птица-вещун, - в тесноте да не в обиде, за знакомство, Настенька…
Как-то чокнулись совершенно неосознанно, да пластмасса и не звенела, по своему обыкновению.
- Как вы с ним? - спросила она.
- Долгая история, Настя. По ходу будете засыпать, расскажу - согласны?
- А то, - она приготовилась слушать, прикладываясь к дурно пахнувшей стерильностью подушке.
- Мы с ним в Питере были по одному весьма деликатному делу. Не подумайте, ничего злостного, простая медицина. Психоанализы сдавал один деятель, мы же банки подвозили. А откровенно, нам необходимо было выяснить житейские пристрастия одного весьма непочтенного господина, занимающего неподобающе почтенное положение в российском обществе. Да ни к чему об этом сейчас вспоминать…
- Пончик его звали, - подал голос из темного угла Себастьян, - подонок исключительного качества. Таких во вселенной раз и обчелся - эксклюзив.
- Как его звали, не суть. Одна милая девушка помогла нам найти все его слабые места - мы-то думали, он из них одних и смастерен, ан нет, не так все по науке просто. Надобно все же из всех найти наиуязвимейшее. Но подставлять девушку - не в наших обычаях. Она ведь рисковала, оставаясь с ним, да и вообще. Вот он ее и прикрывал, а я, по своему обыкновению, составил наиподробнейший психологический ребус - в целом, разработал всю операцию. Удачно, заметим.
Пончик, а вернее, Хвастолюбов Гермоген Константинович, уяснил неким пятнадцатым чувством, что предмет его вожделения - опытная разведчица. Но не знал он, что его прозрение (с которого посчитал он себя, верно, невиданным прозорливцем) - запланированная мной часть ведущейся игры. Дело за малым оставалось, велся он уже исключительно. Главное, дать почувствовать мерзавцу, что его партия - главная, что он раскрыл все тайны и сам строит западни. Тут, понимаете ли, пропадает всяческая осторожность; так простодушны всякие глупцы.
И все же не зря я настоял на присутствии Себастьяна. В момент разоблачения своих низостей Хвастолюбов просто двинул крышей. Предполагались некоторые разрушения, и интеллектуальная по началу игра превратилась в бешеный боевик - правда, тупой, как жанру пристало, да к тому же очень быстрый. Спутник ваш расскажет когда-нибудь, как слетел он буквально с небес на хвастолюбца, повергая его оземь. Дальше помощница наша была уже в действии ни к чему, и отправилась в Москву. А мы втроем отправились в ресторан, где совместно помыслили о пагубных страстях нашего знакомого и дали ему пару-другую дельных советов в духе Дейла Карнеги - как поддержать репутацию, в один момент способную напрочь рассыпаться. Разговор был долгий, заполночь, больной ужасно нервничал, но после оплатил нам и консультацию (очень профессиональную) и даже расходы на проезд и проживание в северной вашей Пальмире. Расстались мы добрыми знакомыми, назвать другом никогда его не смогу, но вот он нас по праву считает теперь самыми дорогими и любезными сердцу друзьями.
Он замолчал. Настенька со вздохом посмотрела на часы, оброненные на столике.
- Потуши, ладно?
- Что ты хочешь? - наклонился к ней Себастьян.
- Мяу. Я сплю, - ответила она в уже темном купе.
- Какая замечательная девушка, - раздался изо тьмы голос Владимира Христофоровича, - "мяу" говорит.

Десятая
- Нас утро встречает прохладой, - весьма злобно молвил Себастьян, и она проснулась. Нет сомнения, всю ночь снилось ей что-то чудное, зато треволнения отпустили совершенно.
- С тобой рядом снятся хорошие сны, - сказала она.
Он усомнился:
- Может, это Христофорыч благодать излучает. Храпел, как волшебник, всю ночь. Тоже мне чудопроизводитель выискался, хотя дивно похож на волшебника из книжки про сказки…
Лицо Христофорыча было словно в вуали чудесных сновидений, вчерашний плебей растворился в утреннем свете, став неузнаваемым большим добрым чародеем.
- Даже и помнить не в силах, что вы такие злодеи, - выразительно произнесла она.
Христофорыч улыбнулся:
- Злодейства в нем не больше наперстка, во мне же его нет вовсе. Поймите, Настенька, Себастьян просто осознает свою темную сторону, как Луна - помнит о ней. Большинство же людей серийного производства даже о таком не догадывается…
- Она считает, что мы с тобою мрачные езуиты из кошмарных сообществ, приговористы - сказал оккультный киллер Памиров, - и что ведем мы себя нехорошо.
- Мы загадка для вас, Настя, поскольку действия и мотивы наши вам не понятны. Совершенно непонятны, - отозвался Камышов. - Но жизнь - подмостки смерти, не наоборот. Рождаются все одинаково - достаточно прозаично. Знаете, почему ребенки орут? Почему глаза их полны ужаса холода космического? Они пережили самое страшное, что только есть здесь - явиться на свет. Бррр… мрачно. Но умирает каждый по-своему. Смерть - единственно отличительная особенность индивидуума, надежней отпечатков пальцев, ведь их неповторимость - случайна. Античный человек, совершенный почти человек, хотел быть хозяином своей смерти. Если бы древность длилась поныне, аристократ содержал бы личного палача, как личного парикмахера или личного повара. Человек современный хочет забыть о смерти - ну так ведь он и о приличиях все норовит забыть. Хочется ему быть дураком и сволочью, сил нет. Книжек не читать, одеваться как придурок марсианский. А Себастьян - он художник. Художник выражает себя в атональном чуть аккорде, в невероятном мазке, в сколе на камне. Ваш друг, оказывается, выражает себя в особенном только ему нанесении смертельного удара… и тем он вам страшен, непонятен. А в остальном (и вы понимаете это, девочка) он притягивает вас, как меж небесными телами заведено.
К тому же грешник всегда убежден (кто ему это сказал только?) что насильственная смерть облегчает содеянные им каверзные пакости. Отсекать лишнее - привилегия таланта. Государство вон присвоило себе право казнить и миловать, отчего ж Себастьяну нельзя? Он ведь лучше, чем наше государство.
- Лучше, - согласилась Настенька, - но не в том дело… Я поехала с ним, чтобы он прекратил так быть. Мы даже заключили договор: один из нас другого убедит в своей правде. Три тура игры. Три гейма. Я надеюсь спасти его, потому что он хороший… глупое слово… но он очень добрый. Вы поверьте!.. я теперь точно знаю, как глубок наш мир - это никакие не выдумки. Вы, верней всего, правду мне говорите. Но его одного можно спасти. И я - спасу.
- Вот прелесть, - улыбнулся Камышов, - ваши намерения прекрасны, как облачный сон. Однако напоминаете вы мне наивную девчонку Шами, укравшую у спящего истребителя тараканов его алхимическую морилку. А так и до холеры совсем недалеко… Любовь к насекомым бедой вашему городу обернется. Вы ведь не знаете, какой он, мир. Где не ступишь - половица-то гнилая, а под ней грозит бездна оказаться. Скалится на вас… Нету в мире, Настя, надежных полов. Никогда и не было, а теперь и для вас нет.
- Мир грязен, - ответила Настя, - и я не знаю, что с ним делать. Но он - он не будет Раскольниковым.
- Пускай будет Склейниковым, - сказал Камышов, - хотя в проклятии его - его тайна.
Здесь она не поняла, но решительно возразила:
- У Настоящего нет тайн!!!
- Общий грех связывает нас, - сказал мрачный Памиров, - даже разбойники вяжут нового общим преступлением. Общая грешная тайна обрекает любить ближнего или разбиться. Любить, впрочем, это значит - всего лишь разбиться с ним вместе. Но иная связь - не братство, а карточный клуб, на манер лондонских…
- Зачем вообще нужно такое братство, Себастьян? Братство преступников?
- Разумеется, нет, - улыбнулся Христофорыч, - только не казалось ли вам, Настенька, что глагол "преступить" - единственно мистический в русском языке?.. Не верным ли будет преступить уж все сразу, чтобы началось что-то другое с вами? Я, конечно, не говорю о маниаках и ублюдках, они вульгарно танцуют на черте рейв свой психованный, не переходя саму черту. Но убивают не только маньяки и не только палачи из министерства добрых дел, но и рыцари иногда… хотя храмовники ведь тоже убийцы с вегетарианской точки зрения.
- Преступление значит отказ от страха, пусть даже продолжаешь ты бояться, - вступил в разговор зевающий Себастьян, - преступлением может быть все что угодно. Например, заявить-таки начальнику твоей гимназии Олуханцеву, что он-таки, Олуханцев, идиот. Ты ведь сто лет так думаешь. Чего же боишься? Ты мучаешь себя таким молчанием. И его тоже мучаешь - ведь так он бы знал. Важно найти, от чего тебе действительно внутри не по себе. Это и есть твоя точка перехода. А ирония жизни в том, что на ней, на этой точке, ты окажешься идеальным. Это к вопросу о выборе профессии.
- И ты стал палачом?
- Я совсем на него не похож. И ты знаешь, я по брезгливости не касаюсь жертвы. Я иногда мучаю тех, кого не мучает совесть. А иногда тех, кого не мучает любовь. Я умею неотвратно приговаривать тварь к смерти. Взглядом.
- Но за деньги!.
- А иначе ты могла бы сказать, что вся эта ерунда мне по душе. Был бы я маньяк для тебя, вот радость-то.
- Ваши слова продиктованы не столько владением реальностью, сколько дремучими предрассудками так называемого просвещенного века, - вдруг дидактически вставил Христофорыч, - на самом деле важны помыслы, и ничего больше. То, чем гордится тамплиер - унижение для мещанина. А страх такое же безумие, как всяческое откровение. Тем самым горнего коснуться дано в сердце каждому. Чемодан прекрасная леди намерена собирать?
Поезд пришел. Ее ждала Москва.

Одиннадцатая
Здесь все так тихо, непохоже на столицу. Чудесный городок, не стесняющийся своего мещанства, жители которого неспеша катятся по своим удивительно пустяковым делам… Даже музыку здесь слушают совсем другую. Сентиментальную. В столице чувственность давно моветон, в котором и признаться стыдно. То, что у нас повод для шуток, здесь повод для страсти. А если задуматься, те же шекспировские страсти - дурной вкус для холодного, машинного Санкт-Петербурга. Какая глупость… И дышать здесь легче.
Она уже полдня гуляла по Садовому кольцу одна, в совершенно превосходном настроении. Небесная безоблачность продолжала ее улыбку. Солнце вело ее вперед.
Позади оставались глупые сожаления, дурные предчувствия, ожидания небывалой судьбы. Она увидела мир более идиотским, но зато ощущала себя в нем теперь не просто так - как раньше, забредшей в него будто в парк погулять. Теперь она знала свою роль, хотя бы догадывалась о ней. Этот странный спутник, он ведь намного выше всех, кого она знала. Но и проклят чрезвычайно. Безумный талант, тратящий себя на дешевую философию и подрядившийся на преступления, словно ницшеанец девятнадцатого века, вздумавший книжную пыль сделать жизненной грязью. Как наивно, он совсем ребенок. Но прощение неумолимо, как смерть. Во всякой благородной девушке есть жажда жертвы, решила Настя.
И я спасу его.

Часы на башне Сатаны пробили пять пополудни.

КРОВЬ ИДЕАЛА

ДАЛЬШЕ